Мать / Литературный портал / Блоги.Казах.ру — блоги Казахстана, РК
rus / eng / kaz


Если у вас уже есть блог в другом месте — можно автоматически транслировать записи из него в нашу блог-платформу Любой блог можно сделать коллективным. Для этого надо определенным (или всем) пользователям дать права на запись в него. СМИ могут копировать в свой блог ленту новостей или статей. Дополнительное внимание и комментарии обеспечены. Статья Корпоративные блоги: Как вести? содержит практические советы и примеры
Можно ставить записям будущее время. Запись будет в черновиках и в указанную минуту автоматически опубликуется.












Литературный портал



Блог литературного портала КазНета Lit.kz

Блог lit
Автор блога
Лента друзей
Войти Регистрация



Мать

Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Когда мы были детьми, мулла учил нас в доме седого Айтилеса.
Неподвижная жара. На холмах играет мираж. Скот находит прохладу в озере, входя в воду по шею. В полдень солнце стоит прямо над головой, и тогда тень человека, не находя себе места, прячется под ногами. Пастухи пекутся на солнце, похожие в своих сыромятных одеждах на худых бычков, у которых не вылезла еще зимняя шерсть. Кажется, что они сожжены солнцем и что купи, съеживаясь и топорщась, ссыхаются на их телах. Женщины, ходившие за шесть холмов собирать кизяк, едва бредут с мешками на спинах: пыльные их лица пересечены струйками пота, смешанного с пылью.
Таща под мышкой истрепанный, как старый потник, арабский букварь, я приходил к Айтилесу. Если дети еще не собирались, Айтилес обычно беседовал с муллой или со всегдашним своим гостем — торговцем Рамазаном, рыхлым, как мешок для кумыса. Разговаривая, Айтилес, слепой старик с белоснежной бородой, разглаживал могучими пальцами широкую бороду. Белая и пышная, она покрывала его халат, словно вышитый серебром нагрудник.
Старые, покрытые ржавчиной забвения события Айтилес подчищал, подновлял — и рассказы в его передаче сверкали блеском. Старик, после потери зрения собравший весь свет в груди, в ушах, перетряхивал давно прошедшие дни, как слежавшиеся меха.
— Ай, молодая пора наша, когда мы еще играли ушами коня! — начинал Айтилес.— В то время палуану Жанаю было восемьдесят два, а может, все восемьдесят пять лет. Сердце его еще было горячо, хотя силы начали его покидать. Звучый голос его играл над шанраком. Когда рассказывал этот человек, мы, бывало, сидели на корточках у юрты, приподняв кошму у косяка двери, и слушали, вливая каждое слово в уши и заплетая в умах... Вот слушайте, что рассказывал раз Жанай...
— Дело было давно, мы были тогда еще молоды,— так рассказывал однажды Жанай.— Палуан Жалпак собирал нас в барымту на аулы Ергенека. Вышло это так. Палуан Жалпак приходился названым зятем Балабаю. Как-то бий вызвал к себе палуана и говорит ему:
— Уа, Жалпак! Дважды Ергенек совершил налет на наши аулы. Один раз они ограбили меня, в другой раз ограбленным оказался ты. У меня они взяли скот, ты же — отдал душу. Разве не душу отдал ты, если отдал свою невесту, за которую отец твой уплатил все сорок семь голов скота?.. Правда, в то время ты был еще мал. Ты был еще так мал, что не только не мог отомстить врагам, но даже встретившись с ними в степи, еле избавился от них сам, отделавшись конем, на котором сидел. Но сейчас — ты называешься палуаном. Как же ты забываешь о мести?
— Бий!—вскричал Жалпак, вскакивая на ноги.— Я не знал, что на лбу моем темнеет черное пятно... Мне говорили— та невеста была не моя! Мне было шесть лет, когда они отняли у меня коня... Если победа будет со мною — убью врагов. Победят они — останусь мертвым в степи, но без позора на лбу! Прощай! Я сяду на коня в счастливый день — в среду!
— Подожди, батыр! — говорил Балабай. — Поехать — ты поедешь, и набег ты свершишь. Но выслушай совет: не гонись за прежней невестой, она давно уже стала женщиной. Лучше кинь глаз на густые табуны лошадей!
И вот мы отправились на барымту — сорок отборных джигитов, держа запад на лбу и юг на левом локте. Жалпак (в плечах как юрта, кулаки как дубины, смотреть сзади — как печь) ехал впереди на расстоянии выстрела. Светлогривый лысый его конь, взматывая головой, изгибался, как садак, прыгал, как сайгак. Ни один конь не поспевал за ним!
В сумерки на седьмую ночевку Жалпак сказал, спрыгивая с коня:
— Э, не простой, верно, был человек! Переночуем на его могиле...
Все мы сошли с коней. Большая черная могила на шестьдесят шагов в круге. На входе — надпись. Ее мы не прочли, из сорока джигитов ни один не знал грамоты...
— Когда вспомнишь об этом,— говорит Айтилес, отвлекаясь от рассказа, — душе моей становится тепло, что нынче дети учатся. Пусть до уездных не достать рукой, но хоть волостным собакам не позволят себя рвать на куски! Дайте детям сыр! — кидает он через плечо своей старухе и продолжает рассказ от имени Жаная.
...Мы зажгли кремнем огонь, развели костер. Кинув в рот горсти по две сушеного мяса, улеглись спать, положив под головы седла, под себя — потники.
Когда созвездие Плеяды поднялось к небесному своду, а красивая звезда Уркер — на высоту лба, батыр Жалпак вскочил на ноги:
— Джигиты! Ослабьте переднюю подпругу, заднюю стяните покрепче, не жалея коней... Когда солнце подымется на высоту копья, мы встретим добычу. Если сбудется желание моего бия — налетим на лошадей...
— Оказывается, это могила старого палуана Байсары,— сказал еще Жалпак.— Ночью он говорил мне: «Вы, кому я дал приют над своей мертвой головой, вы, чьи кони щипали траву у моей могилы,— не смейте трогать мой народ. Тронете— не пеняйте». Мы спорили с батыром всю ночь, но к согласию не пришли. Если он батыр, мы что же — бабы? Садитесь на коней, джигиты!
Кони, выдержанные для похода и подготовленные для пути, грызли удила, вертелись, как веретена, изгибались, как садаки.
Солнце поднялось на высоту копья, и мы увидели табуны, покрывавшие низины и холмы. Мы кинулись к та¬бунам. Двое всадников выскочили из их гущи и помчались к холмам. Мы не стали гнаться за ними.
Когда, свернув табуны с одного конца, мы с гиком и свистом погнали коней, я увидел черноокую девушку с мешком кизяка за спиною. Глаза ее были как у верблюжонка Все мое тело заныло. Конь подо мной звался Кудай-кок, я подлетел к ней стрелой, подхватил ее на седло, засунул обе руки ее себе за пояс и полетел дальше. Издали послышался вопль ее матери, она причитала: «Жеребеночек мой»,— распустив волосы. Вопль матери задел меня меньше, чем укус мошки.
Вскоре ударами плетей мы собрали большой табун и отогнали его за два холма. Тут палуан Жалпак увидел у меня девушку на седле, и, видно, она пришлась по душе батыру.
— Сауга! — звонко приветствовал он.
— Если она угодила тебе, чего же ей больше желать? Бери, батыр! —сказал я.
Он поравнялся со мной, погладил девушку по голове, поцеловал ее волнистые черные волосы и поехал дальше. С этой минуты красавица, прикосновения которой все время кидали меня в жар, стала для меня холодней лягушки.
Мы отбили столько лошадей, что с трудом не давали им разбегаться. В давке жеребята падали под ноги кобыл и отставали с тонким ржаньем. Мы угнали табуны уже на расстояние полкочевья, когда в степи за нами зачернела точка.
Она неслась, как падающая звезда. Не успели мы мигнуть, как гнедой конь врезался в наш отряд, неся на себе старика. Это был старый, опытный табунщик, видавший виды: на нас он и не взглянул, а прямо подскакал к палуану Жалпаку:
— Положим, все хорошо: ты совершил набег, ты угнал байские табуны... Но зачем тебе, батыр, единственная дочь табунщика? Нужен раб — возьми меня. Но верни дочь — несчастная мать осталась в горе. У нее одно дитя, которое расширило тесное чрево, расплавило каменную грудь матери.
Разве батыр послушает такие слова? Жалпак усмехнулся себе под нос и мигнул джигиту Кейки, ехавшему рядом. Кейки был быстрый и могучий, он вонзил копье в грудь табунщика, покрутил стариком в воздухе и скинул на землю.
Гнедой конь, как красивый сайгак, ринулся в сторону. Трое джигитов кинулись в погоню, но гнедой только хвостом махнул, будто прискакал только затем, чтобы доставить табунщика и умчаться обратно.
Девушка зарыдала и высвободила руки из моего пояса. Я переложил ее вперед и внимательно осмотрел. Глаза и в самом деле были как у верблюжонка. По лицу лились потоки жемчужных слез. Бывает же, оказывается, красота как нежный весенний цветок! Я даже сжалился и не посмел обнять ее окаменевшими руками...
Мы прошли по степи еще один переход ягнят. От случая с табунщиком не осталось и тени в голове. Кони горячились. Пугаясь криков, табун шел вперед, лошади давили друг друга.
Вдруг — смотрим назад: стрелой, как охотничья птица, как звезда, опять показалась в степи черная точка. Не успели мы крикнуть: «Ау! Остановись!» — как заметили что-то белеющее.
— Нешетайм-ай!,— крикнула девушка с моего седла.
Оказывается, это был тот же гнедой, и теперь на нем
сидела жена табунщика, мать девушки. С гиканьем она подлетела к табуну, потом, повернув, вылетела вперед и по-неслась вправо.
И весь табун — как ринется за ней!..
Мы пытаемся свернуть его в сторону — он скачет в другую.
Мы хотим поймать женщину — гнедой не подпускает, нельзя вонзить копье или достать дубиной. Несколько раз мы заворачивали табун назад, но тогда он пускался врас¬сыпную, не помогали ни плети, ни дубины. Наконец табун ударился через единственный проход на широкий остров посреди реки. Оттуда его уже нельзя выгнать...
Посреди острова был холмик. Женщина выехала на тот холмик и машет нам жаулыком... Ну, думаем, теперь-то проткнем ее пикой!
— Я — женщина, я — мать этой девушки!—крикнула она.— Я — мать всем вам! Каждого из вас родила такая же мать... С матерью не воюют. Чем виновата перед вами моя единственная!.. Иди ко мне, верблюжонок мой!
Не знаю, как спрыгнула девушка с моего седла и как повисла она на шее матери. До нас, кто еле дышит от гнева, у кого кровь капает с бровей, им нет никакого дела. Мать ласкает дочь, дочь ласкается к матери,— они — сами по себе.
Кейки не выдержал.
— Батыр,— обратился он к Жалпаку,— если позволите, свяжу их и повезу на жеребчике. Дочь пойдет в жены, мать—таскать дрова!
Жалпак посмотрел на Кейки, окинув его широким, как ладонь, глазом, потом повернулся к женщине:
— Что ты за человек? Твоя смелость удивляет меня. Скажи, кто ты такая?
Женщина ответила:
— Батыр, слезь с коня. Некому гнаться за тобой: если вы совершили набег на этот аул, то и наши джигиты с утра тоже поехали в барымту на соседей. Ты сможешь угнать табуны не торопясь.
Мы слезли с коней, расположились вокруг холмика. «Какой бред черной бабы будет он слушать?» — думали мы, недовольные Жалпаком.
Женщина выпустила из объятий дочь и начала говорить:
— Я — мать этой девушки. Ей пятнадцать лет. В том же возрасте и со мной было такое же несчастье; холодная стужа, черное тавро тех дней лежит на мне и сейчас... О каком народе говорить мне вам? Рассказывают, был аул Ит-Кула, из четырех юрт, что влачил жизнь по берегам рек. Я — дочь Сыныма из того аула... Был (не знаю, какого рода, родиться бы ему в пустыне!) бий Балабай. Раз, по случаю обрезания сына, он устроил той. В приз на байгу он поставил девять голов скота и главным призом — раба. В приз на борьбу—тоже девять голов и главным призом — рабыню. Разве кто отдаст для приза свою дочь? Бай послал джигитов поискать девушку в степи...
Отец чинил арбу, мать варила кашу, подлетели десять всадников, я смотрела на них из-за шалаша «Э, джигиты, да будет счастлив ваш путь!» — приветствовал их отец. «Пусть не будет счастлив путь, была бы девушка!» — ответили они и поскакали дальше, подхватив на седло меня...
На другой день, после веселья, байги и борьбы, меня посадили на пара с коврами и отдали в приз. Победителем в борьбе оказался палуан Байсары, чья могила в этой степи. Прибыв в свой аул, он подарил меня баю Кулетке. Бай помолвил меня с одним из своих рабов и поставил дояркой. Я прожила так два года.
Кулетке выдавал дочь замуж и устроил той. Меня по-ставили в приз второго скакуна, а помолвленный со мною раб был поставлен в главный приз. Он ушел в одни руки, я — в другие, к баю Сары, чьи табуны вы сегодня угнали. У Сарыбая был табунщик по имени Кайрак, он выпросил меня себе в жены. «Всю нашу жизнь будем псами у ваших дверей», — умолял он бая. «Будь табунщиком, она пусть будет дояркой. Поработаете — освобожу», — обещал Сары- бай.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Мужа сегодня освободила смерть, а я вот стою перед вами. Длинный аркан рабства накинулся сегодня на шею дочери, поэтому я по-скакала за вами: дайте мне жеребчика, посажу дочь и увезу обратно...
Джигиты, готовые вначале разорвать женщину, опусти¬ли глаза. Нет ни вопроса, ни ответа, взоры уперлись в землю.
Женщина, видно, заглянула в наши сердца. Она протянула к нам черные ладони.
— Как равная с равным, жила я с мужем пятнадцать лет, тело его видела и знаю. Мощь руки, острые копья вы обратили не к сильному и широкоплечему батыру. Разве он был грозным врагом, а не умоляющим калекой? Как же вы платите за него? Взвалив на седло, увозите дочь? Походит ли это на храбрость или на справедливость? У вас— дочь моя будет рабыней. Останется со мной — будет свободно расти. Я беру дочь с собой.
Глуповатый Кейки, в первый раз в жизни слышащий такие слова от женщины, сказал:
— Женщины созданы, чтобы быть женами мужчин, что Им больше делать в степи? Купишь девушку — будет женой, отобьешь в походе — тоже будет женой. Джигиты! Заставим эту старуху замолчать, заберем с собой и ее! Кизяк и у нас есть, чтобы ей собирать!..
Палуан Жалпак долго сидел в задумчивости. Потом он вскочил и подвел своего саврасого к женщине.
— В искупление вины, — сказал он,— отдаю то, что принадлежит мне. Возьми, не думай, что мало! Если хочешь избавиться от рабства, бери из этого табуна коней сколько хочешь и кочуй с ними до края земли. Только что-то не слышал я, что есть на земле народы, где нет рабства. Поэтому иди за мной: я не дам никому бить вас крылом, терзать клювом!
— Сколько лошадей из этого табуна достанется вам самим? — спросила женщина.
— Может быть, ни одной... Про это знает бий,— отвечал Жалпак.
— Тогда не предлагай табуна, не отдавай и своего коня. Идти за тобой не могу: ты — свободный батыр, пока не доедешь до своего аула. А там и ты лишишься свободы и превратишься в простую дубинку твоего бая или бия. Немало видела я батыров и палуанов. Тобой помыкают как батыром, мной - как женщиной, — только и разница. Тыне свободней меня. Разве не так, мой батыр?
Палуан Жалпак опять опустил голову.
— Мы — слепые хищные совы, джигиты,— сказал он.— Шевельнемся, когда ткнут в глаза, не будут тыкать в глаза — не видим. Ты сняла с моих глаз бельмо, апа! Я думал сделать твою дочь ненадолго игрушкой в широкой своей жизни. Теперь я отступаю от этой мысли... Пока я свободен — и я хочу дать свободу человеку. Дочь твоя принадлежит тебе. Живите вольнее ветра!
У несчастной платье в лохмотьях, руки — как пальцы талки, черны-пречерны, губы растрескались в сорока местах. Но от нахмуренных ее бровей, от сыплющих огонь глаз — душа трепещет. Нет в них ни мольбы, ни страху, — она овладела сорока джигитами. Будто обе только и ждали последних слов палуана: одна вскочила на саврасого, другая— на гнедого, и понеслись. Только тогда опомнились мы.
— «Ширкин , женщина из женщин» — так всегда заканчивал этот рассказ палуан Жанай, — сказал слепой Айтилес, и мы, дети, рассевшись полукругом, затянули по указке муллы: «Агузе... бесмелляй... ирасири... ирасири...».

Перевод Леонида Соболева.

Сноски: 

Примечания:

Сайгак — степной козел.

Кудай-кок — серый бог.

"Сауга!" — "С добычей!" По старому обычаю казахи отдавали часть добычи первому кто их поприветствовал.

Нештем-ай — мамочка.

Ширкин - восклицание, выражающее высшую степень восхищения чем-нибудь.



Источник: http://lit.kz/books/musrepov-gabit-makhmudovich/mat