Литературный портал / Блоги.Казах.ру — блоги Казахстана, РК
rus / eng / kaz


Статья Корпоративные блоги: Как вести? содержит практические советы и примеры
Если у вас уже есть блог в другом месте — можно автоматически транслировать записи из него в нашу блог-платформу Можно ставить записям будущее время. Запись будет в черновиках и в указанную минуту автоматически опубликуется. СМИ могут копировать в свой блог ленту новостей или статей. Дополнительное внимание и комментарии обеспечены. Любой блог можно сделать коллективным. Для этого надо определенным (или всем) пользователям дать права на запись в него.












Литературный портал



Блог литературного портала КазНета Lit.kz

Блог lit Автор блога
Лента друзей
Войти Регистрация



Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

За свою жизнь я великое множество раз заполнял учетные листки и соответственно столько же раз представлял свою автобиографию, напечатанную на одной-полутора страницах. Больше же ничего не писал о себе. Если читатель что-нибудь знает о моей биографии, то только из моих стихов. Иногда, правда, к моим сборникам прилагался еще список изданных книг...
Разумеется, это не потому, что мне нечего рас-сказать о себе. Если даже отбросить из прожитого мною полувека детство и то останется целая жизнь. А сколько исхожено путей-дорог и сколько пережито!
Конечно, в наше время научных и технических открытий, когда электронно-счетные машины могут объять необъятное, подсчитать, сколько тысяч верст прошел человек за свою жизнь, нетрудно. Однако узнать, сколько пережил он на каждом метре своего жизненного пути,— это, мне кажется, не под силу ни одному мозгу, будь он человеческий или электронный. Гениальные люди, которые, описывая свою жизнь с рождения, оставили по нескольку томов своей биографии,— и те вряд ли смогли рассказать обо всем пережитом. Поэтому меня, обыкновенного смертного, чья жизнь ничем особенным не отличается от многих и многих других жизней, вполне устраивает тот «личный листок по кадрам», в объемах которого и в пределах ставящихся им вопросов я привык рассказывать о себе, когда обо мне хотят что-либо узнать.
Пусть не будет исключением и этот случай, когда меня попросили написать «О себе» для настоящего издания.
Итак, родился я в нынешнем Тайпакском районе Уральской области, в степном местечке Жиланды. Ранее в анкетах я указывал и название сельского Совета, к которому относится Жиланды, но это наименование столько раз менялось, что сейчас я уж, право, не знаю, на каком остановить свой выбор. И хочу тут же объяснить значение слова Жиланды. Оно имеет двоякий смысл: «Змеиное» и «Слезливое». То и другое удивительно точно характеризует это местечко. Почему «Змеиное» — думаю, это и так понятно читателю: было много змей. Что касается второго значения слова, то представьте себе небольшую речушку, с трудом выжимающую из себя, как слезинку, воду весной и совсем пересыхающую летом. Отсюда читатель может догадаться и о жизни моих сородичей, которые и в прямом и в переносном смысле дрались за воду и молили бога о ней. Не был исключением в нужде и мой отец Мулдагалий, бедный, тихий и неграмотный скотовод, как говорили мне о нем. В характеристике отца ссылаюсь на высказывания других потому, что, когда он умер, мне было чуть больше года, и, естественно, я не смог порадовать его даже своим первым обращением к нему — словом «папа».
Итак, я уже ответил и на второй вопрос, касающийся своего социального происхождения.
Год рождения? Пишу — год 1920. Почему говорю «пишу»? Дело в том, что в то время в наших аулах акт рождения не регистрировался и метрические выписки не выдавались. Все это заменяла память родителей. Между прочим, в определении точной даты моего рождения у меня с матерью было однажды небольшое расхождение. Это случилось тогда, когда в 1935 году нужно было мне вступить в ряды Ленинского комсомола. При этом вышло так, что я, оказывается, лучше матери знаю, когда я родился...
Национальность — казах.
Горькое прошлое моего народа и его радостное настоящее натолкнули меня на мысль написать поэму «Я — казах!». Она несколько раз переиздавалась в Алма-Ате и Москве на казахском и русском языках.
Как я уже обмолвился выше, являюсь воспитанником комсомола и первый раз свою автобиографию написал, вступая в него. С его рекомендацией пришел в партию. С 1942 года состою рядовым великой армии коммунистов.
Раз я уже употребил военный термин» то сразу надо указать на одну из самых для меня ярких страниц моей жизни — на годы службы в рядах Советских Вооруженных Сил с 1940 по 1947 год, куда входит и участие в Великой Отечественной войне с первого до последнего ее дня — рядовым артиллеристом, комиссаром батареи и военным журналистом.
После войны, занимаясь поэтической деятельностью, одновременно работал на разных штатных должностях — в редакциях республиканских газет и журналов, а также в аппарате Союза писателей Казахстана.
Первое мое стихотворение появилось в газете в 1939 году. Оно называлось «Ленин жив». Помню, в день его выхода я с раннего утра несколько часов простоял у ворот Уральской городской типографии, где печаталась газета. Первый сборник моих стихов вышел ровно через десять лет — в 1949 году и назывался «Песни победы», С тех пор на казахском языке и в переводе на ряд языков народов СССР издано около 30 моих книг.
Что еще? Буду продолжать отвечать на вопросы анкеты. Да, правительственные награды имею. Своим конституционным правом избирать и быть избранным пользуюсь в полной мере. Если говорить о моем поэтическом кредо, я за то, чтобы поэзия, как и вся художественная литература, была глубоко гражданственной, чтобы она была мужественной, как солдат, нежной, как женщина. Другое дело, что эти высокие качества стиха как любовь красавицы, которая не всеми завоевывается.
Гениев и наставников признаю, богов — нет.
Живу в Алма-Ате, горжусь этим одним из самых прекрасных городов мира, зеленым городом- садом, расположенным у подножия величественных снежных вершин Алатау, дышащим летом прохладой гор и многочисленных арыков. Но больше всего люблю степь, ее уходящие далеко за горизонт безбрежные просторы, зеленые луга и море золотых колосьев. А какими могучими и звонкими бывают ночные степные голоса! Песни одного аула сливаются с песнями другого, а расстояния между казахскими аулами, даже самые близкие, обычно исчисляются километрами и даже десятками километров. Степь для меня как душа моего народа: щедрость и раздолье, гордость и откровенность—у нее все на виду. Она меня всегда окрыляет и радует.
Вот, пожалуй, все, что можно было вкратце рассказать о себе. Еще кое-что читатель может почерпнуть из стихотворения «Приложение к анкете». И вообще, лучше и полнее всего о поэте может рассказать его поэзия.
...Приведенные выше строки написаны мной несколько лет тому назад по просьбе издательства «Художественная литература» в связи с выпуском моей книги по серии «Библиотечка советской поэзии».
Что еще о себе можно добавить к сказанному?
Поэзия нередко ведет разговор с читателем от первого лица — от лица авторского «я». Это прямое и открытое «я» стало лирическим героем многих моих произведений, в том числе и поэмы «Мой тебе поклон»:

Я находился в центре всех событий,
Живущий как на лезвии ножа.
Я удержал планету на орбите,
От страшного усилия дрожа.

Разумеется, в данном случае «я» представляет не столько личность автора, сколько собирательный образ советского народа, конкретнее — образ героического поколения, быть составной частью которого выпала доля и мне. Собственно, в той же поэме понятие «я» зачастую подменяется тождественным ему понятием «мы».

Мы — это споры, огненные чувства,
Седая даль, походные костры.
Романтики, фанатики искусства,
Ровесники октябрьской поры.

«Я» как лирический герой способно приобрести общественное звучание, способно надолго завоевывать сердца лишь в том случае, если оно сумело стать полпредом тревог и размышлений, судеб и надежд большинства современников. И хотя это — прописная истина, я в поэме «Родная земля» счел необходимым повторить ее вновь:

К заботам века я ищу дороги,
Волнения и правды не тая.
И ты поэта, мой читатель строгий,
Не обессудь за это слово «я».

Я — все твои поступки, все дерзанья,
Все помыслы твои до одного.
Я — воплощенье твоего дыханья
И часть большого сердца твоего.

Может быть, повтор этой истины был вызван тем, что в ней наиболее четко, наиболее исповедально воплотились мечты, заботы, идеал и самого автора. Хочу уточнить, что к беседе с читателем от первого лица я прибегаю чаще всего в тех случаях, когда речь идет о событиях, свидетеля¬ми или участниками которых являлись или я сам, или все мое поколение в целом. Естественно, некоторые мои произведения поэтому приобретают легко различимые черты биографичности, хотя поэтическая судьба, как правило, гораздо сложнее судьбы личной, что и вызывает к жизни великое множество иных литературных приемов. И все же, в конечном итоге, «я» — нестареющая авторская уловка, верный способ наиболее свободного общения сердец.
Как уже сказано выше, родился я в маленьком местечке Жиланды. Но увидеть родимый край воочию мне было суждено лишь в 1961 го¬ду... Дело в том, что год моего появления на свет совпал с печально знаменитым в степях голодным годом, и мои родители, чтобы сохранить детей, вынуждены были сняться с привычных для них мест... Ни облика самой Жиланды, ни даже отрывочных воспоминаний о ней не сохранило мое младенческое восприятие мира. И все же, когда спустя сорок лет я встретился вновь с моей маленькой родиной, она вдохновила меня на создание поэмы «Родная земля».
И тут я должен назвать еще одно свое произведение — поэму «Судьба вдовы». Люди, населяющие поэму, населяли когда-то любой казахский аул, все происходящее с моими героями случалось тогда в реальной жизни со многими. И тем не менее типичность этого произведения обусловлена, как мне думается, отдельными деталями моей личной биографии. Так, сам я, подобно моим персонажам, являюсь выходцем из рода Кул, а главная героиня поэмы Айша наделена многими чертами моей матери.
Действительно, мать моя, подобно Айше, с четырьмя детьми на руках сполна испытала трудности и лишения вдовьей доли. Великий Октябрь дал простой казашке человеческие права, приобщив ее к строительству новой жизни. Незаурядная энергия и пламенный энтузиазм привели уже немолодую женщину в ряды коммунистов, сделали ее соучастницей грандиозных преобразований, прокатившихся по родной земле.
У героини поэмы «Судьба вдовы» был младший сын, который

... с криком «мама!» прибежал
И к ней лицом прижался нежно.
Сын эру новую встречал,
Хоть без штанов, но безмятежно.

Признаюсь, детство мое во многом схоже с детством этого постреленка.

Я вырос без отца.
Но мне ли
Винить начало всех начал?
Я на пути к заветной цели
Обид и горя не знавал.

И за это отсутствие в ранние годы жизни «обид и горя» я навсегда благодарен как воле и характеру моей матери, так и отцовской щедрости ко мне нашего советского строя. И все-таки как я завидовал тем сверстникам, у которых были живы отцы! Каким взглядом провожал я кого-либо из приятелей, когда тот с криком «папа идет!» бросался навстречу всаднику и спустя мгновение гордо занимал его место в седле...
Как сказано об этом в «Приложении к анкете», стихами я стал увлекаться очень рано с легкой руки моей матери. В молодости она славилась в ауле и его окрестностях тем, что не раз принимала довольно успешное участие в импровизированных поэтических состязаниях — айтысах, посещать которые перестала лишь после смерти отца. Но и потом по вечерам, когда случалась редкая свободная минута, мать сажала меня к себе на колени и, оставаясь наедине со своими думами и печалями, тихо напевала какие- то строки, исполненные глубокой грусти. Она знала наизусть многое из казахского эпоса — этого шедевра народного творчества. Позднее я не раз вспоминал:

Жадно пил я скаванья
О древних героях,
Приобщаясь к порывам того же огня.
Мать стелила их мне предвечерней порою,
Укрывала заботливо ими меня.

Когда мне было лет шесть или около того, мать стала брать меня с собой в школу по ликвидации неграмотности — в ликбез. Взрослые люди с большим трудом приобщались к чтению и письму, а мне, мальчишке, легко, как забава, дались тогда и арабский алфавит, и умение пользоваться им на деле.
Вскоре мать стала выписывать и получать журнал «Айел тендиги» («Равноправие женщин»), который и стал первым моим окном в большой мир. И вот в 1930 году я уже не с матерью, а самостоятельно впервые отправился на виду у жителей аула в Кзылжар в школу крестьянской молодежи — ШКМ.
Первые стихотворные опыты мои стали появляться в школьных стенных газетах, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, а первые публикации в печатных органах относятся, как я уже говорил выше, к 1939 году. К тому же 1939 году относится и мое первое выступление перед большой аудиторией с чтением собственных стихотворений. Произошло это на объединенном слете молодых литераторов Уральской и Гурьевской областей, на слете, состоявшемся накануне Второго республиканского съезда писателей. Помню, для проведения слета прибыл из Алма-Аты замечательный казахский поэт Касым Аманжолов. И хотя я обладал довольно сильным и звонким голосом, мне ни слова не удалось расслышать из прочитанного тогда мной стихотворения «Будем же петь, товарищи!», мне запомнить тогда не удалось того, как сошел я с трибуны в зал...
В 1940 году, будучи призван на действительную службу, я увозил с собой на дне самодельного чемодана несколько тетрадей со стихами, которые, впрочем, в один из первых дней войны сгорели во время бомбежки. Я сейчас вспоминаю здесь об этом не потому, что те погибшие стихи обладали какими-либо художественными достоинствами... И все же были они одной из троп на моем непростом пути к поэзии, и все же живут они в моем сознании как стихи, погибшие на войне. Впоследствии я обращался к человеку будущего:

Не осуждая нас,
Ты сквозь метели Представь того ровесником,
Чьи первые стихи в огне сгорели,
Что смолоду вдыхал сражений дым.

Четвертый час утра 22 июня 1941 года я встретил на нашей западной границе в должности заместителя политрука батареи 28-го гаубичного артполка 28-й танковой дивизии, которой командовал полковник И. Д. Черняховский...
В те дни, разумеется, было не до стихов. И, однако, спустя год меня — тогда комиссара батареи — неожиданно направили на службу в редакцию фронтовой газеты «За Родину», при которой должна была выходить и казахская газета «Отан ушин». До сих пор удивляюсь, почему командование остановило тогда свой выбор на мне. И тем не менее вместе с тремя другими товарищами — тоже новичками в газетном деле — мы горячо взялись за работу. Мы впервые в истории нашей печати готовили выход казахской военной газеты, вводили в родной язык новые слова и понятия, новые армейские термины или их эквиваленты. И в результате газета приобрела широкую известность среди солдат-казахов. Ради этого результата не щадили своей энергии и таланта ныне известный поэт и ученый Сагингали Сеитов, наш старейший журналист Ахмет Ельчибеков, основатели газеты Сапар Есбатыров и Зейнолла Садыков, а также ее первый редактор Карим Усманов.
Я останавливаюсь на этом так подробно потому, что работа в газете повлияла в дальнейшем и на мою личную судьбу, и на судьбу всего моего творчества. Ведь не случайно жизненной школой для молодого поэта явилось тесное общение в кругу редакционных забот с такими литераторами, как Михаил Матусовский, Александр Исбах, Борис Изаков, Борис Бялик, Николай Кружков, Татьяна Чугай, Иван Свистунов. Подолгу сотрудничали в газете «За Родину» Михаил Светлов, Сергей Михалков, Степан Щипачев, Маргарита Алигер. Рядом с ними, в татарской газете, трудились писатели Хатиф Усманов, Шараф Муддарис, Гумер Насри; в узбекской газете — Назармат Игамназаров, Адхам Хамдам. А сколько было вокруг латышских, литовских и молдавских литераторов! Словом, редакция газеты «За Родину» объединяла вокруг себя дружный, боевой многонациональный коллектив, в котором было чему учиться. Кроме того приезжали на фронт и оказывали нам творческую помощь казахские писатели Аскар Токмагамбетов и Альжаппар Абишев. На фронте я встретился и подружился с крупными представителями нынешней казахской поэзии Хамидом Ергалиевым и Халижаном Бекхожиным.
Тогда же вновь вспыхнул во мне угасший было огонек поэтического дерзания. Собирая срочный материал на переднем крае, просиживая ночи над очередными номерами газеты, я все чаще и чаще стал обращаться к стихам. Нередко это были задания самого редактора: дать столько-то строк о стойкости и героизме, о любви к Родине и ненависти к врагу! И я честно выполнял эти боевые задания!
Несколько стихотворений тех лет я впервые включаю в книгу своих произведений. Мне трудно судить сегодня об их художественности, но чем дальше уходит время грозных боев, тем все более дороги мне суровые и прямые стихотворения-солдаты, раскрывающие роль моего поколения в великой борьбе и победе нашего народа — да найдут они и ныне своего читателя и ценителя!
Не могу представить свое творчество над временем или вне его — этому чувству учился я у поэтов старшего поколения. Не могу представить свое творчество в хвосте у времени — этому задору учусь я у нашей талантливой поэтической молодежи. Ее острое восприятие действительности, ее смелые поиски и интересные находки всегда радуют и увлекают меня. Однако должен заметить, что труд поэта состоит не из одних лишь удач и взлетов. Неизвестное может привести к ошибке, но и в этом случае мы не должны отступать от своего идеала, от своей общественной позиции, от интересов передовой советской литературы.

Я подлости
Не мог простить от веку,
Смириться с лицемерием не мог.
Ошибка — просто промах человека,
А преступленье — подлости итог.

Короче, я за смелость и поиск, за новизну и оригинальность, но против — версификаторства и модничанья, против попыток напялить на поэзию мини-юбку, против дешевого расчета на популярность.
Поэзия — это всегда прекрасное. Но, как известно, красота бывает и внешней, и глубокой, и умной, и обманчивой. Вот и получается, что поэты, создавая подлинно прекрасное, должны обладать, очевидно, могуществом богов. Все это так, но...

Я рифму к рифме подбираю строго,
Я постигаю сущность бытия.
Действительно, поэт бывает богом!
Но был ли бог,
Страдавший так, как я?..

Всякий раз, составляя книгу избранных произведений, я подолгу терзаюсь в сомнениях. Казалось бы, все предельно ясно, речь должна идти
о лучшем из созданного, а слово «избранное» недвусмысленно говорит само за себя. И все же как определить это «самое лучшее» в творчестве своем? И справедливо ли подходить к некоторым ранним вещам с меркой сегодняшнего мастерства и опыта? Наконец, должны ли иные из стихотворений предвоенных и военных лет — пусть даже и не во всем совершенных — предаваться забвению при жизни автора и ждать посмертного издания, несмотря на то, что они вправе и сегодня занять принадлежащее им место в великом строю рядовых непобедимой армии слова?
И я стремился к тому, чтобы каждый период моего творчества получил справедливое представительство в этой книге. Ряд ранних произведений был специально для этого переработан и заново переведен на русский язык.
Много раз выходили мои книги на русском языке и на языках народов СССР. Я отношусь к моим переводчикам, к моим собратьям по призванию с чувством глубокой признательности и большого долга перед ними. Я горжусь своей дружбой с ними, дорожу их высоким творчеством и их мнением обо мне. Имена некоторых из них украшают и эту книгу. И я знаю, что известные русские поэты заняты переводом нашего творчества не по обязанностям ремесла или заботы о хлебе насущном, а, главным образом, потому, что они видят в этом высокую миссию великой русской литературы. Сердечное им спасибо за это!
Мне много было оказано внимания и доверия со стороны моих коллег по перу, моего народа, моей партии. Скромные заслуги мои в Великой Отечественной войне и в творческом труде замечены и отмечены в полной мере. Мне остается одно — работать и работать, чтобы быть достойным этого внимания.

Неспроста родовым я и прочим законам
Предпочел человечества светлый закон.
Лишь бы Родина К сыну тянулась влюбленно —
Сын в нее до последнего часа влюблен.

Радость поэта, боль поэта, жизнь поэта в творчестве, посвященном народу. И не мне судить о том, каково оно, это творчество. Так склонись же над страницами этой книги, читатель, верша вместе со временем честный и нелицеприятный суд над ними!

Джубан Мулдагалиев.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Когда мы были детьми, мулла учил нас в доме седого Айтилеса.
Неподвижная жара. На холмах играет мираж. Скот находит прохладу в озере, входя в воду по шею. В полдень солнце стоит прямо над головой, и тогда тень человека, не находя себе места, прячется под ногами. Пастухи пекутся на солнце, похожие в своих сыромятных одеждах на худых бычков, у которых не вылезла еще зимняя шерсть. Кажется, что они сожжены солнцем и что купи, съеживаясь и топорщась, ссыхаются на их телах. Женщины, ходившие за шесть холмов собирать кизяк, едва бредут с мешками на спинах: пыльные их лица пересечены струйками пота, смешанного с пылью.
Таща под мышкой истрепанный, как старый потник, арабский букварь, я приходил к Айтилесу. Если дети еще не собирались, Айтилес обычно беседовал с муллой или со всегдашним своим гостем — торговцем Рамазаном, рыхлым, как мешок для кумыса. Разговаривая, Айтилес, слепой старик с белоснежной бородой, разглаживал могучими пальцами широкую бороду. Белая и пышная, она покрывала его халат, словно вышитый серебром нагрудник.
Старые, покрытые ржавчиной забвения события Айтилес подчищал, подновлял — и рассказы в его передаче сверкали блеском. Старик, после потери зрения собравший весь свет в груди, в ушах, перетряхивал давно прошедшие дни, как слежавшиеся меха.
— Ай, молодая пора наша, когда мы еще играли ушами коня! — начинал Айтилес.— В то время палуану Жанаю было восемьдесят два, а может, все восемьдесят пять лет. Сердце его еще было горячо, хотя силы начали его покидать. Звучый голос его играл над шанраком. Когда рассказывал этот человек, мы, бывало, сидели на корточках у юрты, приподняв кошму у косяка двери, и слушали, вливая каждое слово в уши и заплетая в умах... Вот слушайте, что рассказывал раз Жанай...
— Дело было давно, мы были тогда еще молоды,— так рассказывал однажды Жанай.— Палуан Жалпак собирал нас в барымту на аулы Ергенека. Вышло это так. Палуан Жалпак приходился названым зятем Балабаю. Как-то бий вызвал к себе палуана и говорит ему:
— Уа, Жалпак! Дважды Ергенек совершил налет на наши аулы. Один раз они ограбили меня, в другой раз ограбленным оказался ты. У меня они взяли скот, ты же — отдал душу. Разве не душу отдал ты, если отдал свою невесту, за которую отец твой уплатил все сорок семь голов скота?.. Правда, в то время ты был еще мал. Ты был еще так мал, что не только не мог отомстить врагам, но даже встретившись с ними в степи, еле избавился от них сам, отделавшись конем, на котором сидел. Но сейчас — ты называешься палуаном. Как же ты забываешь о мести?
— Бий!—вскричал Жалпак, вскакивая на ноги.— Я не знал, что на лбу моем темнеет черное пятно... Мне говорили— та невеста была не моя! Мне было шесть лет, когда они отняли у меня коня... Если победа будет со мною — убью врагов. Победят они — останусь мертвым в степи, но без позора на лбу! Прощай! Я сяду на коня в счастливый день — в среду!
— Подожди, батыр! — говорил Балабай. — Поехать — ты поедешь, и набег ты свершишь. Но выслушай совет: не гонись за прежней невестой, она давно уже стала женщиной. Лучше кинь глаз на густые табуны лошадей!
И вот мы отправились на барымту — сорок отборных джигитов, держа запад на лбу и юг на левом локте. Жалпак (в плечах как юрта, кулаки как дубины, смотреть сзади — как печь) ехал впереди на расстоянии выстрела. Светлогривый лысый его конь, взматывая головой, изгибался, как садак, прыгал, как сайгак. Ни один конь не поспевал за ним!
В сумерки на седьмую ночевку Жалпак сказал, спрыгивая с коня:
— Э, не простой, верно, был человек! Переночуем на его могиле...
Все мы сошли с коней. Большая черная могила на шестьдесят шагов в круге. На входе — надпись. Ее мы не прочли, из сорока джигитов ни один не знал грамоты...
— Когда вспомнишь об этом,— говорит Айтилес, отвлекаясь от рассказа, — душе моей становится тепло, что нынче дети учатся. Пусть до уездных не достать рукой, но хоть волостным собакам не позволят себя рвать на куски! Дайте детям сыр! — кидает он через плечо своей старухе и продолжает рассказ от имени Жаная.
...Мы зажгли кремнем огонь, развели костер. Кинув в рот горсти по две сушеного мяса, улеглись спать, положив под головы седла, под себя — потники.
Когда созвездие Плеяды поднялось к небесному своду, а красивая звезда Уркер — на высоту лба, батыр Жалпак вскочил на ноги:
— Джигиты! Ослабьте переднюю подпругу, заднюю стяните покрепче, не жалея коней... Когда солнце подымется на высоту копья, мы встретим добычу. Если сбудется желание моего бия — налетим на лошадей...
— Оказывается, это могила старого палуана Байсары,— сказал еще Жалпак.— Ночью он говорил мне: «Вы, кому я дал приют над своей мертвой головой, вы, чьи кони щипали траву у моей могилы,— не смейте трогать мой народ. Тронете— не пеняйте». Мы спорили с батыром всю ночь, но к согласию не пришли. Если он батыр, мы что же — бабы? Садитесь на коней, джигиты!
Кони, выдержанные для похода и подготовленные для пути, грызли удила, вертелись, как веретена, изгибались, как садаки.
Солнце поднялось на высоту копья, и мы увидели табуны, покрывавшие низины и холмы. Мы кинулись к та¬бунам. Двое всадников выскочили из их гущи и помчались к холмам. Мы не стали гнаться за ними.
Когда, свернув табуны с одного конца, мы с гиком и свистом погнали коней, я увидел черноокую девушку с мешком кизяка за спиною. Глаза ее были как у верблюжонка Все мое тело заныло. Конь подо мной звался Кудай-кок, я подлетел к ней стрелой, подхватил ее на седло, засунул обе руки ее себе за пояс и полетел дальше. Издали послышался вопль ее матери, она причитала: «Жеребеночек мой»,— распустив волосы. Вопль матери задел меня меньше, чем укус мошки.
Вскоре ударами плетей мы собрали большой табун и отогнали его за два холма. Тут палуан Жалпак увидел у меня девушку на седле, и, видно, она пришлась по душе батыру.
— Сауга! — звонко приветствовал он.
— Если она угодила тебе, чего же ей больше желать? Бери, батыр! —сказал я.
Он поравнялся со мной, погладил девушку по голове, поцеловал ее волнистые черные волосы и поехал дальше. С этой минуты красавица, прикосновения которой все время кидали меня в жар, стала для меня холодней лягушки.
Мы отбили столько лошадей, что с трудом не давали им разбегаться. В давке жеребята падали под ноги кобыл и отставали с тонким ржаньем. Мы угнали табуны уже на расстояние полкочевья, когда в степи за нами зачернела точка.
Она неслась, как падающая звезда. Не успели мы мигнуть, как гнедой конь врезался в наш отряд, неся на себе старика. Это был старый, опытный табунщик, видавший виды: на нас он и не взглянул, а прямо подскакал к палуану Жалпаку:
— Положим, все хорошо: ты совершил набег, ты угнал байские табуны... Но зачем тебе, батыр, единственная дочь табунщика? Нужен раб — возьми меня. Но верни дочь — несчастная мать осталась в горе. У нее одно дитя, которое расширило тесное чрево, расплавило каменную грудь матери.
Разве батыр послушает такие слова? Жалпак усмехнулся себе под нос и мигнул джигиту Кейки, ехавшему рядом. Кейки был быстрый и могучий, он вонзил копье в грудь табунщика, покрутил стариком в воздухе и скинул на землю.
Гнедой конь, как красивый сайгак, ринулся в сторону. Трое джигитов кинулись в погоню, но гнедой только хвостом махнул, будто прискакал только затем, чтобы доставить табунщика и умчаться обратно.
Девушка зарыдала и высвободила руки из моего пояса. Я переложил ее вперед и внимательно осмотрел. Глаза и в самом деле были как у верблюжонка. По лицу лились потоки жемчужных слез. Бывает же, оказывается, красота как нежный весенний цветок! Я даже сжалился и не посмел обнять ее окаменевшими руками...
Мы прошли по степи еще один переход ягнят. От случая с табунщиком не осталось и тени в голове. Кони горячились. Пугаясь криков, табун шел вперед, лошади давили друг друга.
Вдруг — смотрим назад: стрелой, как охотничья птица, как звезда, опять показалась в степи черная точка. Не успели мы крикнуть: «Ау! Остановись!» — как заметили что-то белеющее.
— Нешетайм-ай!,— крикнула девушка с моего седла.
Оказывается, это был тот же гнедой, и теперь на нем
сидела жена табунщика, мать девушки. С гиканьем она подлетела к табуну, потом, повернув, вылетела вперед и по-неслась вправо.
И весь табун — как ринется за ней!..
Мы пытаемся свернуть его в сторону — он скачет в другую.
Мы хотим поймать женщину — гнедой не подпускает, нельзя вонзить копье или достать дубиной. Несколько раз мы заворачивали табун назад, но тогда он пускался врас¬сыпную, не помогали ни плети, ни дубины. Наконец табун ударился через единственный проход на широкий остров посреди реки. Оттуда его уже нельзя выгнать...
Посреди острова был холмик. Женщина выехала на тот холмик и машет нам жаулыком... Ну, думаем, теперь-то проткнем ее пикой!
— Я — женщина, я — мать этой девушки!—крикнула она.— Я — мать всем вам! Каждого из вас родила такая же мать... С матерью не воюют. Чем виновата перед вами моя единственная!.. Иди ко мне, верблюжонок мой!
Не знаю, как спрыгнула девушка с моего седла и как повисла она на шее матери. До нас, кто еле дышит от гнева, у кого кровь капает с бровей, им нет никакого дела. Мать ласкает дочь, дочь ласкается к матери,— они — сами по себе.
Кейки не выдержал.
— Батыр,— обратился он к Жалпаку,— если позволите, свяжу их и повезу на жеребчике. Дочь пойдет в жены, мать—таскать дрова!
Жалпак посмотрел на Кейки, окинув его широким, как ладонь, глазом, потом повернулся к женщине:
— Что ты за человек? Твоя смелость удивляет меня. Скажи, кто ты такая?
Женщина ответила:
— Батыр, слезь с коня. Некому гнаться за тобой: если вы совершили набег на этот аул, то и наши джигиты с утра тоже поехали в барымту на соседей. Ты сможешь угнать табуны не торопясь.
Мы слезли с коней, расположились вокруг холмика. «Какой бред черной бабы будет он слушать?» — думали мы, недовольные Жалпаком.
Женщина выпустила из объятий дочь и начала говорить:
— Я — мать этой девушки. Ей пятнадцать лет. В том же возрасте и со мной было такое же несчастье; холодная стужа, черное тавро тех дней лежит на мне и сейчас... О каком народе говорить мне вам? Рассказывают, был аул Ит-Кула, из четырех юрт, что влачил жизнь по берегам рек. Я — дочь Сыныма из того аула... Был (не знаю, какого рода, родиться бы ему в пустыне!) бий Балабай. Раз, по случаю обрезания сына, он устроил той. В приз на байгу он поставил девять голов скота и главным призом — раба. В приз на борьбу—тоже девять голов и главным призом — рабыню. Разве кто отдаст для приза свою дочь? Бай послал джигитов поискать девушку в степи...
Отец чинил арбу, мать варила кашу, подлетели десять всадников, я смотрела на них из-за шалаша «Э, джигиты, да будет счастлив ваш путь!» — приветствовал их отец. «Пусть не будет счастлив путь, была бы девушка!» — ответили они и поскакали дальше, подхватив на седло меня...
На другой день, после веселья, байги и борьбы, меня посадили на пара с коврами и отдали в приз. Победителем в борьбе оказался палуан Байсары, чья могила в этой степи. Прибыв в свой аул, он подарил меня баю Кулетке. Бай помолвил меня с одним из своих рабов и поставил дояркой. Я прожила так два года.
Кулетке выдавал дочь замуж и устроил той. Меня по-ставили в приз второго скакуна, а помолвленный со мною раб был поставлен в главный приз. Он ушел в одни руки, я — в другие, к баю Сары, чьи табуны вы сегодня угнали. У Сарыбая был табунщик по имени Кайрак, он выпросил меня себе в жены. «Всю нашу жизнь будем псами у ваших дверей», — умолял он бая. «Будь табунщиком, она пусть будет дояркой. Поработаете — освобожу», — обещал Сары- бай.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Мужа сегодня освободила смерть, а я вот стою перед вами. Длинный аркан рабства накинулся сегодня на шею дочери, поэтому я по-скакала за вами: дайте мне жеребчика, посажу дочь и увезу обратно...
Джигиты, готовые вначале разорвать женщину, опусти¬ли глаза. Нет ни вопроса, ни ответа, взоры уперлись в землю.
Женщина, видно, заглянула в наши сердца. Она протянула к нам черные ладони.
— Как равная с равным, жила я с мужем пятнадцать лет, тело его видела и знаю. Мощь руки, острые копья вы обратили не к сильному и широкоплечему батыру. Разве он был грозным врагом, а не умоляющим калекой? Как же вы платите за него? Взвалив на седло, увозите дочь? Походит ли это на храбрость или на справедливость? У вас— дочь моя будет рабыней. Останется со мной — будет свободно расти. Я беру дочь с собой.
Глуповатый Кейки, в первый раз в жизни слышащий такие слова от женщины, сказал:
— Женщины созданы, чтобы быть женами мужчин, что Им больше делать в степи? Купишь девушку — будет женой, отобьешь в походе — тоже будет женой. Джигиты! Заставим эту старуху замолчать, заберем с собой и ее! Кизяк и у нас есть, чтобы ей собирать!..
Палуан Жалпак долго сидел в задумчивости. Потом он вскочил и подвел своего саврасого к женщине.
— В искупление вины, — сказал он,— отдаю то, что принадлежит мне. Возьми, не думай, что мало! Если хочешь избавиться от рабства, бери из этого табуна коней сколько хочешь и кочуй с ними до края земли. Только что-то не слышал я, что есть на земле народы, где нет рабства. Поэтому иди за мной: я не дам никому бить вас крылом, терзать клювом!
— Сколько лошадей из этого табуна достанется вам самим? — спросила женщина.
— Может быть, ни одной... Про это знает бий,— отвечал Жалпак.
— Тогда не предлагай табуна, не отдавай и своего коня. Идти за тобой не могу: ты — свободный батыр, пока не доедешь до своего аула. А там и ты лишишься свободы и превратишься в простую дубинку твоего бая или бия. Немало видела я батыров и палуанов. Тобой помыкают как батыром, мной - как женщиной, — только и разница. Тыне свободней меня. Разве не так, мой батыр?
Палуан Жалпак опять опустил голову.
— Мы — слепые хищные совы, джигиты,— сказал он.— Шевельнемся, когда ткнут в глаза, не будут тыкать в глаза — не видим. Ты сняла с моих глаз бельмо, апа! Я думал сделать твою дочь ненадолго игрушкой в широкой своей жизни. Теперь я отступаю от этой мысли... Пока я свободен — и я хочу дать свободу человеку. Дочь твоя принадлежит тебе. Живите вольнее ветра!
У несчастной платье в лохмотьях, руки — как пальцы талки, черны-пречерны, губы растрескались в сорока местах. Но от нахмуренных ее бровей, от сыплющих огонь глаз — душа трепещет. Нет в них ни мольбы, ни страху, — она овладела сорока джигитами. Будто обе только и ждали последних слов палуана: одна вскочила на саврасого, другая— на гнедого, и понеслись. Только тогда опомнились мы.
— «Ширкин , женщина из женщин» — так всегда заканчивал этот рассказ палуан Жанай, — сказал слепой Айтилес, и мы, дети, рассевшись полукругом, затянули по указке муллы: «Агузе... бесмелляй... ирасири... ирасири...».

Перевод Леонида Соболева.

Сноски: 

Примечания:

Сайгак — степной козел.

Кудай-кок — серый бог.

"Сауга!" — "С добычей!" По старому обычаю казахи отдавали часть добычи первому кто их поприветствовал.

Нештем-ай — мамочка.

Ширкин - восклицание, выражающее высшую степень восхищения чем-нибудь.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Дорогие читатели!
Сегодня сотовая связь является таким же неотъемлемым атрибутом современной жизни как дорогие автомобили, качественное отечественное телевидение и микро супермаркеты. Мы едва поспеваем за неудержимым ритмом нашей бурной жизнедеятельности, и мобильный телефон стал для многих из нас близким спутником жизни, «заклятым» другом и незаменимым помощником. С ним мы переживаем, с ним радуемся, с ним страдаем и уже просто не можем без него жить.
Многие истории начинаются с телефонных звонков, многие ими, к сожалению, заканчиваются. Кого-то они сближают, кого-то разлучают. Иногда мы боимся звонков, иногда с нетерпением ждем, и жутко злимся когда «номер не доступен в данный момент. Мобильный телефон выключен или находится не в зоне действия». Психуем, и звоним позднее...
Но это есть наша жизнь, наше время и наша реальность. И в радости, и в горе мы первым делом тянемся к нашим телефонам, чтобы поделиться яркими чувствами с нашими близкими и родными.
Выражаю искреннюю благодарность ТОО «GSM - Kazakhstan / K'Cell» за неоценимое содействие в публикации данной книги

АНТОЛОГИЯ МОЕГО ПЕРЕЕЗДА
(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
(опубликовано с сокращениями в журнале «Континент» № 21 в ноябре 2004

Прощай, любимый город!
Походами в «Рамстор» Глушу тоску к тебе...

Начало

Не знаю, что меня подвигло на жизнеописание своего переезда в Астану. Наверное, огромный багаж накопленных переживаний, эмоций и ощущений, с которыми я буду встречать четвертую весну в этом городе, к которому на первом этапе у меня было настолько стойкое отвращение, как и у многих передислоцированных алматинцев, что только негативных эмоций хватило бы на пару отдельных книг.
Интересно, но со временем палитра восприятия новой столицы стала обогащаться новыми, доселе неизведанными ощущениями, первым из которых было желание скорее вернуться из частых командировок в Алма-Ату, домой, в Астану. Новые ощущения пугали своим нестандартным зарядом, поскольку в корне разрушали укрепившееся неприятие провинции, какой Астана все еще была на момент моего переезда. Стойкое, даже, казалось, выстраданное мнение, что Алма-Ата - лучший город на свете, совершенно безобразным образом было разрушено примерно в четвертую или пятую поездку в родной город тоской по Астане.
Поскольку два абсолютно противоположных мнения столкнулись со всей своей категоричностью, в душе произошел серьезный раскол между, казалось бы, замечательным прошлым (сюда надо в первую очередь присовокупить детство и юношество, Медео и горы, первую любовь и все такое, что дает повод пустить слезу по невозвратному) и пугающим, но одновременно манящим будущим (перспективы, новые идеи, новые люди и желание новых ощущений). Признаюсь, что душевные муки длились неожиданно недолго, поскольку после здравого рассуждения было принято логическое решение ассоциировать себя со всем новым, передовым. Благо, все новое и передовое сулило значительные финансовые поступления в счет личного обогащения, определенный карьерный рост, вхождение в различные недосягаемые до того кабинеты, и главное, «мечта оккупанта» - открывалась перспектива получения жилой собственности.
Естественно, в кругу близких и родных, все это горячо поддерживалось, порой выводилось даже на новые уровни, типа «все-таки для здоровья Астана лучше». Ледяная стужа первой зимы и грязь по самое-самое первой весны вскоре были адаптированы под рассуждения о пользе здорового климата севера и надежду, что вскоре в новой столице сделают арыки. Уверенность росла с увеличением числа единомышленников, которые сначала робко, потом все смелее и смелее стали позиционировать (такое модное словечко политического лексикона) себя, как приверженцев новой модной тенденции проводить сначала выходные, а потом и праздники дома, в Астане. Откровенно говоря, выходные и праздники в Астане заедают своим ничегонеделанием, но надо смотреть правде в глаза: в Алма-Ате занимался тем же самым. Исключение составляют походы в места всеобщего потребительского идолопоклонства в виде ЦУМа, «Рамстора» и т.д. и т.п.
В общем, миф о прелестях Алма-Аты потихоньку разрушался, и мое, да и не только мое, поведение в родном городе стало все больше и больше напоминать отчаянные попытки «гостей большого города» объять необъятное. Подумайте сами. Ухитриться за два дня и две ночи (это стандартное время пребывания астанинца в Алма-Ате, большее - это уже отпуск) неоднократно (выделено Авт.) побывать в вышеуказанных торговых точках на предмет приобретения очередного мобильного телефона (костюма, бытовой техники и т.п.), заехать на барахолку, потом выбираться, славно матерясь, полдня оттуда, успеть пулей пробежаться по родным и близким для обозначения своего уважения к семейным традициям и с обязательным поздравлением с рождением очередного племянника, «неожиданно» встретиться с кучей таких же командированных и нет астанинцев, с каждым задержаться на предмет обсуждения нюансов, кто как приехал и как будет уезжать, сгонять на: а) Медео, б) Чимбулак, в) «вверх по Навои» (чтобы потом гордо сказать, что был в горах).
В вечерне-ночной период славные толпы астанинцев бороздят кабаки и дискотеки бывшего родного города. Не знаю, кто где, но я и большинство моих друзей зачастую довольно банально, без изыска, отмечаем свои «командировочные» в «Адмирале Нельсоне» и «Стетсоне». Несмотря на каждый раз появляющиеся угрызения совести и клятвы, что туда ни ногой, в определенный момент обнаруживаешь себя в компании тех же лиц, с которыми ты несколько часов назад обсуждал вопросы перемещения из новой столицы в старую. Причем старые алматинские друзья на следующий день на полном серьезе вопрошают о том, куда ты подевался из теплой компании. Мистика какая-то, но в большинстве случаев я отношу происшедшее к пространственно¬временному коллапсу, эдакой «черной дыре», засасывающей и перебрасывающей меня как физическое тело в известное направление. Примечательно, что эффект «черной дыры», полностью стирает из памяти файлы, ответственные за запись и хранение оперативной информации. Также обратной стороной можно назвать появление мучительных угрызений совести за бесцельно потраченное время (и это в лучшем случае). Медицинский эффект, думаю, описывать не буду (для непонятливых рекомендую полистать умные медицинские словари, особенно разделы «Тяжелая алкогольная интоксикация: классификация и подвиды» и «Нарушение функций жизнеобеспечения организма», «Вывод из запоя», ну и все такое).
Боюсь забежать вперед, поэтому постараюсь выдержать генеральную линию подробного описания в виде step by step для того, чтобы вы не подумали, что растекаюсь мыслью по древу попусту.

Дранх нах норд!

«Партия сказала: «Надо!», Комсомол ответил: «Есть!». Так и мы, слушатели Дипломатической академии то ли Министерства иностранных дел Республики Казахстан, то ли Евразийского университета, смело встретили осенью 2000 года вызов времени в виде массовой передислокации в новую столицу (получается немного пафосно, но для усиления момента подойдет). Первая реакция на происходящее была жутко отрицательной, особенно с учетом того, что мидовская часть нашего небольшого коллектива пополнила ровно год назад славные ряды «академиков» только из-за понятного желания максимально оттянуть неизбежный переезд в Астану, не говоря уж о слушателях коммерческого (читай, платного отделения), которые заплатили энные суммы в твердой валюте за крайне сомнительное удовольствие отпраздновать окончание вуза массовым заплывом на Гребном канале напротив здания ЕГУ им. Гумилева.
Тем не менее: «собаки лают, караван идет». И мы со смешанными чувствами были загружены на вокзале «Алматы-2» в праздничный состав. Слезы родных, спешное закидывание чемоданов и коробок с имуществом, проходившим в графе «на первое время», суетливые пробежки в ближайшие «комки» за «последними приготовлениями» остались позади, и мы тронулись. Честное слово, ощущения были схожи с какими-то старыми, практически позабытыми советскими слоганами. Не хватало только двух перекрещенных алых стягов и плаката со Сталиным на передке паровоза. Хотя, может, он там и был, просто мы в угаре переезда не заметили.
Сам процесс продвижения на север страны был по-своему примечателен, хотя большинство читателей из числа организованно передислоцированных могут добавить свои штрихи к сочной картине безудержного распития. В целом, я так скажу, в окна на степь мы не смотрели. Возбуждение, передавшееся с момента загрузки всем и вся, реализовалось в шокирующе быстро появляющейся пустой таре. Население станций, где наш бронепоезд делал вынужденные остановки, было опытным и пуганым теми счастливчиками, кому выпала честь быть первыми проходимцами. Извините, неправильно выразился, первопроходцами. Торговля шла бойко. Почему-то всем неожиданно захотелось яблок, груш и иных плодов нашего богатого юга. Ночь встречали на дынях и арбузах, неоднократно протрезвевши. В Сарышагане всем одновременно захотелось рыбы. И пива. А потом я отравился овсяным печеньем.
Я думаю, что вы не удивитесь, когда прочтете, что Астана 6 октября 2000 года встречала нас ветром и метелью. Банально, избито, но, правда. «Век воли не видать, год на лодках не кататься». Это могут подтвердить промерзшие в тот день «осчастливленные» слушатели, музыканты духового оркестра, девушки в национальных нарядах с караваями и солью. Радостное настроение было в тот момент так же противоестественно, как было противоестественным улыбчивое,
солнечное выражение лиц встречавших нас чиновников Министерства образования и Евразийского университета. МИД тактично дистанцировался от праздничной церемонии. Разрываясь между славным, но вмиг улетучившимся мидовским прошлым, потрясенные заманчивым настоящим, мы боролись с холодом, головной болью и, стойко дыша перегаром, внимательно слушали пламенные речи встречающих. Не хватало Ленина и броневика, а так, окруженные плотным красноармейским кольцом, мы как будто стояли на Финском вокзале. В целом прониклись. Кого-то рвало.
Вива Академиа! Вива профессоре!
Потом начались суровые институтские будни. Хотя, как не зря мне сказали старшие коллеги по дипломатической работе по поводу моей учебы в академии: «Спасибо партии родной за двухгодичный выходной!!!». Хмурой, зачастую похмельной стайкой бродили слушатели академии в храме науки, то бишь в здании Евразийского университета, издалека напоминая перезрелых школяров, даже уже не грызущих, а сосущих гранит науки. Нас боялись, поскольку полученный жизненный опыт и явный нигилизм (хотелось сказать точнее) выбивали нас вон из ряда студиозусов. Хотя в дальнейшем мы словно помолодели и даже начали изображать определенное рвение. В действительности нам нравилось учиться, если так можно выразиться, поскольку в большинстве своем это больше походило на дискуссионный клуб с достаточно бурным обменом мнениями, репликами из зала, зачастую сдобренными сальными выражениями и скабрезными шуточками. Молодежь и преподаватели сначала дичились, но вскоре и к ним перешло общее настроение. Надо отдать должное замечательному профессорско-преподавательскому коллективу, вместе с нами тянувшему тяжелую лямку психологической, социальной и климатической адаптации к новому месту.
Дополнительную уверенность в своей исключительности слушателям академии также придавал появившийся с нашим приездом огромный красочный шедевр размером с баскетбольное поле, вывешенный в фойе, в «ново-казахском» стиле с изображением всех возможных и невозможных деятелей страны, с оглядкой на прошлое и с еще большей оглядкой на будущее. Все на конях или около коней. Главный герой, хотя по замыслу автора и должен был быть похож на кого-то из отцов-основателей, сильно смахивал на руководителя вуза. Картина среди слушателей обозначалась, как «новый ректор, поражающий старого», в стиле Георгия Победоносца, поражающего копьем огнедышащего дракона. Или «Самсон, разрывающий пасть писающему мальчику».
Особо яркой страницей студенческой жизни хочется обозначить проживание ряда самых стойких, не избалованных судьбой слушателей, которые были определены на поселение в общежитие. Принципиально были поставлены точки над «i» с местной администрацией, до того безраздельно вершившей свое право на ограничение личной жизни проживающих. Самым решительным образом было отклонено предложение следовать нормам «комендантского часа». Свобода передвижения была определена в качестве фундаментального права, позднее к нему присоединили право быть вызванным к единственному телефону на вахте, право приглашения посторонних лиц, вне зависимости от родственных отношений и полового признака, право на прослушивание аудиоаппаратуры вне зависимости от времени суток. Единственными ограничениями для себя были определены высокие морально-этические принципы, каковыми мы до сих пор гордимся. Просто немногие о них знают.
Несмотря на то, что абсолютное большинство слушателей проживали на квартирах, шиком считалось взбудоражить своим надолго запоминающимся присутствием местное студенчество. А начиналось все чинно, я бы сказал, благородно. В кастрюльке на электроплитке (завоевание демократической мысли, поскольку остальным студентам наличие электронагревательных приборов в комнатах категорически запрещалось) варилась лапша, крупными неровными кусками резалась краковская (по праздникам) и белый хлеб, доставались маринованные огурчики и баклажанная икра. Обязательным был соус на основе сочетания двух взаимоисключающих компонентов: петропавловской тушенки и китайского острого соуса 45 тенге за банку. Душевно было до безобразия. По мере погружения в нирвану ожесточалась дискуссия. Благо пили будущие асы дипломатического мастерства, поэтому темы обсуждения не ограничивались обычными, так сказать самыми ходовыми, тезисами, а пересекались, к месту и нет, с неожиданными тематиками философско-созерцательного характера. Старшие слушатели, то есть те, кто на данный момент прошел ДЗК (длительную загранкомандировку), передавали бесценный опыт своим молодым коллегам. Хотя в большинстве случаев это ограничивалось рассказами о том, кто, где и с кем распивал, что покупал, и что мельком видел, процесс считался святым и даже благим. Правда, в конце концов, все возвращалось к вопросу сублимации психо-сексуальной энергии, и мы возбужденно покидали пределы гостеприимного общежития, чтобы погрязнуть, как нам казалось, в пучине разврата, то есть «Арбата».
Ин вина веритас!
В ту знойную пору это заведение считалось столпом передового, то есть, сами понимаете, алматинского. И если ты в 19.00 сел в кафе «Оазис», что прямо напротив дискотеки, в 23.00 ты уже автоматически сидишь в «Арбате». Я думаю, там тоже была «черная дыра», упомянутая мною ранее. Аналогичные «дыры» можно было в тот исторический момент нащупать в кафе «Веселый Роджер» и «Рэдфорд» (постоянно путаю со «Стетсоном»). Примечательно, что кафе «Ямайка» занимает, и занимало, свое особое место при перечислении увеселительных заведений новой столицы как в дни, о которых идет повествование, так и в настоящий момент. Эффект перемещения оттуда затруднен совершенно отчаянной традицией развеселых ритуальных плясок во втором зале, куда пробиться в урочное время было практически невозможно. Иногда помогало, да и, что греха таить, помогает, личное знакомство с разводящим, кто его знает, тот поймет с кем. Если не поняли - зайдите в обед в «Самовар».
Извините, что немного отвлекся от рассказов об «Арбате», но «Джамайка», как память о вечном, требует бережного и внимательного отношения. Сколько бурно выраженных и скромно невысказанных чувств видели эти стены. Буйство красок внутренней отделки легко передается посетителям, в большинстве своем уже завсегдатаям, и усугубляется очень живой музыкой. Репертуар в стиле «де классик», с приветствиями и пожеланиями от гостей из солнечного... (название города вставляется в зависимости от прописки лица, пожелавшего обозначить свое положительное неравнодушие к чему-то или кому-то). Кухня разнообразна, но большинство мясных блюд идут как вариации «мяса по-мексикански». Хорошо и жутко демократично.
Но если вы не ограничиваете себя прелестями ресторанного шансона, шлягеров восьмидесятых, местами семидесятых, и не состоите в клубе тех, кому очень-очень смело за тридцать, а находите еще силы тряхнуть тем, что осталось, вам дорога - в «Арбат», самое подходящее место для того, чтобы сбросить последние оковы разума. Я так часто там бывал, что иногда казалось, что я там работаю. Несмотря на все многочисленные суицидальные попытки воздержаться от походов в «обитель греха», темные стороны мятущейся души уверенно и неотвратимо побеждали. А поскольку человек известен тем, что потакает своим слабостям, ноги быстро приводили на третий этаж бросающегося в глаза культурно-развлекательного комплекса (название-то какое дали, покажите мне хоть одного, кто там культурно развлекался. Лично я не видел!).
В нашем городе, где мы замечательно живем и трудимся, выбор развлекательно-увеселительных заведений не радует чрезвычайным разнообразием. Чуть позднее, чем в описываемый мною период, передовой народ стал активно раскрепощаться в выходные на новой дискотеке «69», эдаком форпосте воинствующих алматинцев. Благо его открыли свои же пацаны, поэтому атмосфера всеобщей близости и задушевности никогда не покидала стены этого заведения. Многие до сих пор догадываются об истинных, глубинных причинах, заставивших дать этому очагу массовой культуры подобное название. Кстати, в среде наиболее агрессивно настроенных пожирателей досуга существовала специальная программа «90», с обязательным посещением клуба «21» и плавным последующим заплывом в «69». Надо оговориться, что иногда заплывали и в диско-клуб «Блядо» или «Либидо», то есть «Лидо». Музыка там попроще, как, впрочем, и публика. Но это так, отвлекаясь от темы.
Короче, учились и куролесили настолько одновременно, что первые два месяца не запомнились абсолютно ничем. Хотя говорят, в те дни открылся «Рамстор», и Астана необратимо причислила себя к центрам международной торговли, а с учетом близстоящего офисного здания «а-ля морковка» все окончательно стало «как у людей». All in one.

Шерше ля фам!

Отдельно хочется упомянуть про многочисленные, но далеко не беспорядочные знакомства со «спарринг-партнерами» противоположного, слабого пола, поскольку естественным и крайне неукротимым ощущением первых месяцев пребывания в Астане было желание поделиться своим одиночеством хоть с кем-нибудь. Нас, одиноких, холостых (в большинстве временно) мужиков (в основном «подкаблучников») было много, а друг с другом одиночеством делиться не только не хотелось, но даже, я бы сказал, рассматривалось исключительно как явление противоестественное. Благо город просто кишел разнообразием одиночеств с добрыми, зачастую очень отзывчивыми женскими лицами. Что пугает, так это то, что я четвертый год здесь, а их становится все больше и больше.
Так вот, процесс взаимного проникновения одиночеств шел на удивление настолько споро, что временами пугал излишней развязностью и чрезвычайной легкостью. Детско-юношеские patterns of behavior, полные романтики и трепета, просто на глазах таяли и уступали место грязно-равнодушному вульгаризму, завязывающемуся буквально на третьей-четвертой минуте знакомства. Хотя вру, не всегда так было, большая часть знакомств зачиналась достойно и благообразно, но вот finalis был не эстетично одинаков.
В Астане сложилось стойкое ощущение, что все интенсивно заняты поисками своих половинок, на худой конец четвертинок, однако с учетом атмосферы брутальности вышеописанных мест знакомства были хоть и сильно затруднены, но теоретически возможны. Хотя, с другой стороны, завязывание тесных отношений в родном коллективе обнадеживает нарастанием добрых разговоров коллег на тему: «А ты знаешь (слышал)?». И понеслась «краса по кочкам». Что радует, так это то, что равнодушных не бывает. Знают и обсуждают все, причем мужчины злее, а женщины - язвительнее. Хотя, казалось бы. Кого. (глубоко волнует) чужое горе? Вот и горят люди таким нерастраченным желанием любить и быть любимыми, что просто доводят себя до истерики и аудио-визуальных галлюцинаций (это когда глаза шипят и уши закладывает). Тут вот мне недавно моя одна коллега по работе в ТАКОМ сне приснилась, что я как в детстве., непроизвольно. Теперь я на нее смотрю совершенно другими глазами, можно сказать, каждый взгляд ловлю.
В общем, в поисках все, и мужики, и женщины. Вот только у многих не получается как-то вот так сразу и наверняка. А жалко. Мы же по отдельности замечательные, достаточно яркие индивидуальности, тонкой, даже ранимой душевной конструкции. Однако с учетом психо-возрастных особенностей (пишу о своем возрастном формате: это 30+/-) и будоражащей массы внутренних комплексов, душами мы закрепиться не успеваем друг за друга.
Надо признаться, что женщины в целом находятся в заведомо невыгодном положении, поскольку основополагающие психологические фетиши гендерных отношений заставляют прекрасных, и не очень, дам категорично подавлять свои горячие желания открыться в душевном порыве. Правда, опыт показывает, что ситуация на рынке меняется совершенно кардинальным образом и сегодня женщины пытаются доминировать. А что остается делать? - позволю себе с этим согласиться. Надо брать быка за я., то есть за рога. Что многие и начинают делать, причем с настораживающей последовательностью, а это пугает.
С другой стороны, у многих моих холостых друзей такие тараканы в голове, что иногда удивляешься, чем они вообще думают. Вокруг столько красивых, молодых девушек, а мужики бегают от них, не зная, что с этим делать. Это, наверное, комплексы, разрастающиеся с возрастом в геометрической прогрессии, вплоть до боязни женщин, то есть серьезных с ними отношений. Хотя вы можете спросить: всем ли женщинам нужны серьезные отношения? И будете правы.
Целина поднята! Подвиг продолжается!
Эту фразу еще можно прочитать на здании старого целиноградского элеватора, расположенного возле вокзала. Краска давно выцвела, однако надпись не выведешь ни за что. Вначале подобные надписи меня забавляли, однако вскорости стали наполняться совершенно иным смыслом. Ведь чем дольше в Астане, тем больше связываешь свою жизнь с ней. Когда бываешь в Алма-Ате, замечаешь, что на телевизионные заставки об Астане смотришь иными глазами. Можно сказать с неожиданной гордостью и шокирующим интересом. И уже ничего не хочешь доказывать друзьям города детства, что в новой столице сейчас интереснее и перспективнее. Захотят приехать - приедут, заставлять их не хочется, тем более из моих близких друзей практически все здесь. За исключением дорогих одноклассников и одноклассниц. Но это даже хорошо, а то к кому из друзей ездить в Алма-Ату? Не с кем было бы пивка попить, шашлыка в горах поесть.
Сменив, как и большинство недавно приехавших, не одну квартиру, я наконец-то торжественно въехал в свои родные пенаты, милостиво выделенные мне родной, в меру любимой мною организацией, и стал ответственным квартиросъемщиком. Отметился в налоговой, кредитовался в банке, зарегистрировался в милиции, поругался в КСК, короче, стал полноценным и практически счастливым.
Выезжая утром на работу, вечером возвращаясь, не перестаю радоваться темпам, которыми застраивается город. Единственное, не могу не задать вопрос: почему все новые дома в городе с башенками? Считать устал. Нет, в этом я ничего плохого не вижу, но ощущение дежа-вю просто мучит. Наваждение какое-то. Obsession. И еще. С огромным, нескрываемым удовольствием расстрелял бы из гранатомета все грузовики, краны, бетономешалки и другую спецтехнику, рассекающие по лужам туда-сюда и гоняющие вечную грязь из одного конца города в другой. Иногда хочется всё, что не заасфальтировано, зацементировать или заложить брусчаткой, на худой конец. Если вначале не хватало гор, то сейчас гор не надо. Хочется просто увидеть хоть где-нибудь чистую площадку, хоть метр на метр. Прошу принять во внимание, что пишу весной, когда на один ясный день три слякотных. Накипело и надоело.
Всегда говорили, что человек может вечно смотреть, как другой человек работает. Так и коллектив нашей орденоносной и краснознаменной организации ежедневно наблюдает за тем, как застраивается новый город. Неожиданно удостоившись незаслуженной чести быть первым учреждением, открывшим офис на левобережье Ишима, мы стали с плохо скрываемым интересом наблюдать, как взмывают ввысь административные новостройки, как закладывается будущая инфраструктура. В принципе, это потрясает. И если не обращать внимание на стойкую уверенность, что все может оказаться по- казахски «тяп-ляп», процесс строительства вызывает искреннее восхищение. В бочке меда ложкой дегтя плавает отрицаемая официальной стороной проблема пожаров на стройках. Не знаю, как у вас, но у меня сложилась убежденность, что в Астане, что не погорит, то стоять не будет. Без шуток. Так это было с «зажигалкой», так это было с «элеватором», есть ощущение, что так будет и с другими. Но лиха беда начало.
Самым крупным душевным потрясением было для меня недавнее возвращение ранним утром из Алма-Аты, когда я едва успел с одной затянувшейся тусовки забежать за вещами и, практически не приходя в сознание, добраться до воздушного лайнера «любимой» «Эйр Астаны». В состоянии глубокой комы мое тело было доставлено в столицу, причем впервые меня не заставляли принять определенное положение в кресле, поднять ножки столиков и проделать остальные полезные для собственной безопасности манипуляции. Мой встревоженный, местами расхристанный внешний вид внушал бортпроводникам определенное чувство, что лучше этого глубоко уважаемого пассажира не беспокоить. В общем, я провел самый короткий рейс в своей жизни, заснув в самой неприличной позе, словно хотел грубо, по-мужски, овладеть собой, соседним креслом и всем рядом кресел в целом. В общем, не успел тепло попрощаться с друзьями в «Нельсоне», как сердечно обнимался со встречающими в Астане. Слегка прийдя в себя на морозном воздухе, мысленно сплюнул по поводу склизко-влажного зимнего алматинского тумана. После южного серого неба и грязного снега Астана встретила такой свежестью, что захватывало дух и выводило шлаки. Еле добежал.
Многие посещавшие Астану знают, что при путешествии от аэропорта к городу перед глазами предстает великолепная картина бурно застраивающегося нового административного центра. Если вы воспитывались на старых комсомольских примерах о том, как закалялась сталь, как поднимали великие стройки страны, вы можете почувствовать тот душевный трепет, который я испытал, приближаясь в минуту морального, местами физического очищения к новому городу. Больше всего меня поразила ослепительная позолота отсвечивающих солнечными лучами стекол высотки Минтранскома. Был как раз тот момент, когда багряный рассвет отразился в зеркальном полотне здания и заполнил ярким светом все видимое вокруг пространство. Это был незабываемый момент, ставший для меня в чем-то переломным. Такую неземную красоту, да еще и рядом, заметишь не сразу. Нужен момент. У меня он случился.
Стало предельно ясно, что город и страна живут, причем неплохо. Люди работают, сваи забиваются, бетон мешается, машины что-то постоянно подвозят. Наверное, сейчас немного подзабылось, как все стояло без движения. Но время меняется, и меняемся мы. И я сильно не согласен с кем-то из великих, сказавших, что плохо жить в эпоху перемен. Ведь мое беззаботное детство выпало на период перестройки и ускорения, бесшабашная юность прошла в «грохочущие» девяностые, чего-то стал добиваться именно сейчас. И ничего, все путем. Я даже представить жизнь другую не могу, без «движений». Скучно.
Заключение
Оно будет совершенно коротким, поскольку последние страницы еще не дописаны. И не мной, а самим городом, который строится. А я стал практически образцово-показательным горожанином, смотрю городские телепередачи, с увлечением читаю «Инфо-Цес» и уже не езжу за покупками в Алма-Ату. Не увязываю очередную командировку с необходимостью сходить в парикмахерскую или к зубному. Покупаю овощи-фрукты в «Орбите», а торты - в «Апреле». С соседями по дому активно обсуждаю, правда, не вербально и сильно при этом жестикулируя, актуальные вопросы жизнеобеспечения новых городских районов всем необходимым. Ну вот и все, дальше уже некуда. Дальше другая история.
P.S. Гимн алматинцев, то есть песню Ерлана Стамбекова «Центр Алматы» могу спеть вслух и наизусть, даже находясь под сильной алкогольной интоксикацией, в любом положении тела и вне зависимости от внешних раздражающих факторов. Проверено всячески и неоднократно.
Зима - весна 2004 г.

ГОРОД ЛЕТАЮЩИХ ПАКЕТОВ

ВСЕ СОБЫТИЯ И ПЕРСОНАЖИ ВЫМЫШЛЕНЫ. ЛЮБОЕ СОВПАДЕНИЕ СЛУЧАЙНО И НЕПРЕ ДНАМЕРЕННО.

Ветерану Броуновского движения посвящается...

Глава 1 Специалист

Когда не знают, хвалят, узнав поближе, злятся.
Хороший парень

Ну да, все будет в порядке... Три раза плюнув в сердцах, он, тем не менее, дождался, когда дядя положит трубку первым. Горький осадок от разговора рассасывался медленно. Он уже начал жалеть о том, что он сгоряча рассказал маме о своей ссоре с начальницей на работе. «В принципе, надо было самому развести, - запоздало подумал он, но ему, привыкшему все свои проблемы вываливать на сердобольную маму, искренне хотелось, чтобы его пожалели. Внутренний голос говорил, что этого делать нельзя, но он опять не удержался, когда утром, как обычно, состоялся телефонный разговор с мамой, из Алма-Аты старавшейся уследить за «сыночкой», которого после учебы за границей родители не без помощи маминого брата, определили на перспективную работу в Астане.
- Ну вот, щас начнётся! Мама скажет папе, папа покричит, и мама позвонит дяде, - было первой мыслью. К тому, что отец, уставший от ежедневных причитаний жены на тему тяжелой жизни ребенка в суровой столице, будет кричать о том, что парню уже давно пора самому расти и чего-то добиваться в жизни, он относился как к неизбежной реальности. Но что папа может сделать? Звонить и «разводить» ему явно было «в западло». С возрастом у отца стали прорезаться какие-то удивительные для близкого окружения воспоминания о том, как он добрался до Алма-Аты на колхозной машине, жил в общаге, ему ничего не надо было, ел картошку, и пошло-поехало. И мама, обеспокоенная неадекватным поведением мужа, давно возложила на главу семьи чисто механические функции жизнеобеспечения, полностью взяв на себя вопросы продвижения единственного ребенка по жизни.
Хорошо, что в свое время родители купили у родственников небольшую квартиру в Астане. С прицелом, как тогда сказала мама, поскольку его бесшабашная учеба хоть и не подходила к концу, но перспектива более длительного академического пребывания за рубежом её сильно не устраивала. Еще женится там на ком-нибудь, кудай сактасын! Нет, уж лучше поближе, но не в Алма-Ате. Мысли родителей, отягощенные кумачовым прошлым, не воспринимали его будущее без карьерных перспектив государственной службы. Там все было более или менее понятно, с привычными для их менталитета атрибутами. Да и балам вырос на примере дядиной преданной службы сначала советской родине, а потом новому независимому государству, в котором ему была определена небольшая, но достаточно судьбоносная для его подчиненных роль. Так что яркое будущее было выковано в сознании крепко и надежно.
Учеба за рубежом дала достаточно знакомств со сверстниками из более или менее аналогичного общественно-социального круга, которых он все чаще и чаще без особого удивления встречал в Астане. Привычки, появившиеся за время учебы, на новом месте стали манерой поведения. Ну почему он должен был отказывать себе в хорошей сотке со всеми наворотами, брендовом прикиде, «реальной» тачке и общении с пацанами, с которыми его круто замесила судьба. Не переставая оглядываться на родителей, тем более на их поддержку, он потихоньку стал входить в «темы», «мутить движения». Избыточная активность привела к тому, что он вскоре стал заметен для старших, немного нагл со сверстниками и интересен сверстницам.
И тут, блин, какой-то левый разговор с начальницей!... Он даже поначалу не понял, чего она от него хочет. Какие-то сроки, отписки. Слова она сыпала тяжелые и жесткие. Нет, всё было бы ровно, если бы не коллеги, смотревшие на их, типа, «беседу». Кто с пониманием, кто-то с осуждением, а кое-кто с плохо скрываемым злорадством. «Просто нереально! - сверкнуло в голове. - И это те рожи, которые полгода назад намекали на необходимость «обмыть» начало трудовой деятельности». «Прописаться», так сказать. Проблем нет. Кенты подсказали, что такие отмечухи считово мутить в «Ямайке». Не тема, конечно, но сказано - сделано. С Эдиком, рулевым, встретился, стол заказал, пацанов подтягивать не стал, маме наврал про столовую. Но напрягся и совершенно самостоятельно все замутил, и тут нате вам, пожалуйста. Лютует не по-детски, как будто еще вчера вместе не курили на лестнице. Гонево, конкретное!.
- Ладно, посмотрим, что там дядька замутит, но поговорить с ней всё равно самому придется, - понимал он. Да и надоедать ему потихоньку стало, что мамка все носится с ним. Остальные ребята, которые чуть подольше здесь, вроде самостоятельно живут. По крайней мере, он не слышал, чтобы кто-нибудь говорил о подобном. Хотя понятно, об этом в кругу пацанов не скажешь. Не заприкалывают, конечно, но серьезно больше воспринимать не будут. Ладно, там, по конкретным делам, тут крыша только в зачет, а так, по мелочи - несерьезно.
- Короче, посмотрим, - уверенно сказал он и скинул эсэмэску одной девчонке, с которой он вчера плотно подвигался в «Эскейпе» и с удивлением обнаружил себя утром в «Самоваре».
- Вроде ничё такая, надо определиться по трезвянке.
Заведующая отделом
Квартиру получил, Кредит оформил,
Снова в ж.
- Ну, блин, натуральная сука, сплевывая остатки зубной пасты, с тоской глядя на давно переставшее радовать отражение в зеркале, - подумала она. Вчерашний анекдот про жопы и попы в конторе неожиданно всплыл, когда вода с шумом унесла остатки туалетной бумаги.
Осадок после вчерашнего разговора с оборзевшим молодым сгубил весь трудовой график, да и не только трудовой. Сначала он, потом начальник управления мозги полдня компостировал. Затрахал. Да и какие к черту отчеты в срок, если пол-отдела на больничном с предклимактерическим обострением или по уходу за ребенком либо обезображены полным отсутствием интеллекта и трудовой дисциплины, хотя это только ей, тетке бальзаковского возраста, кажется, что обезображены. Мужская часть считает отсутствие этих «незначительных» качеств едва ли не главными их достоинствами. Блин, всё самой приходится делать.
- И так уже сплю стоя, как боевая лошадь. Бесит! Ну ладно, хватит себя жалеть, сама же всегда радовалась, что деловая и независимая, способная принимать сложные решения и строить свою жизнь. Что ж, получила - наслаждайся по полной!
А ведь хотелось как лучше. Понятно, пацан молодой, но поначалу признаки здравого смысла и неиспорченной морали присутствовали. И начал хорошо, работал напористо и писал обз


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

When summer in the mountains gains its peak,
When gaily blooming flowers begin to fade,
When nomads from the sunshine refuge seek
Beside a rapid river, in a glade,
Then in the grassy meadows here and there
The salutatory neighing can be heard
Of varicouloured stallion and mare.
Quiet, shoulder-deep in water stands the herd;
The grown-up horses wave their silky tails,
Lazily shooing off some irksome pest,
While frisky colts go folicking about
Upsetting elder horses, at their rest.
The geese fly honking through the cloudless skies.
The ducks skim noiselessly across the river,
The girls set up the felt tents, slim and spry,
As coy and full of merriment as ever.
Returning from his flocks, pleased with his ride,
Again in the aul appears the bai.
His horse goes on with an unhurried stride,
He sits and smiles upon it, hat awry.
Surrounding the saba in a close ring,
Sipping their heady beverage -- kumyss,
Old men sit by a yurta, gossiping yurta
And chuckling at quips rarely amiss.
Incited by the servants comes a lad
To beg the cook, his mother, for some meat.
Beneath an awning, gay and richly clad
The bais on gorgeous carpets take their seats.
And sip their tea, engaged in leisured talk.
One speaks, while others listen and admire
His eloquence and wit. Towards them walks
A bent old man bereft of strength and fire.
He shouts at shepards not to raise the dust
Aiming to win the favor of the bais.
And yet in vain he raises such a fuss --
They sit and never even turn their eyes.

There, tucking up the hems of their chapans,
Leisurely swaying in their saddles as they trot
From nightly grazing come the young chabans
Whipping their lusty steeds god knows for what.
A long way off from the aul's last tents
With movement and excitement getting warm,
On horseback, too, the bai's son and his friends
Enjoy a falcon hunt. The bird's in splendid form
At one quick spurt such falcons catch and bring
Crashing to earth the great, unwieldy geese.
Meanwhile that bent old maan, unlucky thing,
The toady that had nigh gone hoarse to plea
The haughty bais, unnoticed, watches on,
And sighs for sorrow that his time is gone.

translated by
Dorian Rottenberg
1886

Сноски: 

chaban - herdsman
chapan - a man's overcoat or gown
kumyss - fermented mare's milk
saba - leather bag for wine or other drink
yurta - round felt tent used by nomads of Central Asia


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

WORD ONE

Whether for good or ill, I have lived my life, travelling a long road fraught with struggles and quarrels, disputes and arguments, suffering and anxiety, and reached these advanced years to find myself at the end of my tether, tired of everything. I have realized the vanity and futility of my labors and the meanness of my existence. What shall I occupy myself with now and how shall I live out the rest of my days? I am puzzled that I can find no answer to this question.
Rule the people? No, the people are ungovernable. Let this burden be shouldered by someone who is willing to contract an incurable malady, or else by an ardent youth with a burning heart. But may Allah spare me this load which is beyond my powers! Shall I multiply the herds? No, I cannot do that. Let the young folk raise livestock if they need them. But I shall not darken the evening of my days by tending livestock to give joy to rogues, thieves and spongers.
Occupy myself with learning? But how shall I engage in scholarship when I have no one to exchange an intelligent word with? And then to whom shall I pass on the knowledge I will have amassed? Whom shall I ask what I do not know myself? What's the good of sitting on a desolate steppe with an arshin in hand trying to sell cloth? Too much knowledge becomes gall and wormwood that hastens old age if you have no one by your side to share your joys and sorrows.
Choose the path of the Sufi and dedicate myself to the service of religion? No, I'm afraid that won't do either. This vocation calls for serenity and complete peace of mind. But I have not known peace either in my soul or in my life—and what sort of piety can there be amongst these people, in this land!
Educate children, maybe? No, this, too, is beyond my powers. I could instruct children, true, but I don't know what I should teach them and how.
For what occupation, for what purpose and for what kind of community am I to educate them? How can I instruct them and direct their paths if I don't see where my pupils could usefully apply their learning? And so here, too, I have been unable to put myself to any good use.
Well, I have decided at length: henceforth, pen and paper shall be my only solace, and I shall set down mythoughts. Should anyone find something useful here, lethim copy it down or memorise it. And if no one has anyneed of my words, they will remain with me anyway.
And now I have no other concern than that.

WORD TWO

In my childhood I used to hear the Kazakhs jeering at the Uzbeks:
«You Starts in wide skirts, you bring your rushes from afar to thatch your roofs! You bow and scrape when you meet someone, but you insult him behind his back. You are afraid of every bush; you rattle on without stopping, and that's why they call you Sart-Surts».
Encountering Nogais, the Kazakhs would ridicule and scold them, too: «The Nogai is afraid of the camel, he soon gets tired astride a horse and takes his rest walking. Runaways and soldiers and traders — all of them hail from the Nogais. Nokai is what you should be called, not Nogai!»
About the Russians they used to say:
«The red-headed Urus, once he spies an aul, gallops fit to break his neck towards it, permits himself to do whatever comes into his head, demands to hear all the rumours and gossip, and believes everything he is told.»
«My God!» I thought then with pride. «It turns out that the whole wide world has no worthier and nobler people than the Kazakhs!» Such talk rejoiced and entertained me. But this is what I see now: there is no plant that the Sarts cannot grow, no land that their merchants have not visited, and no such thing that their nimble fingers cannot contrive. Their laymen live in peace and seek no enmity. Before there were any Russian merchants around, the Sarts provided the Kazakhs with clothes for the living and burial robes for the dead, and they would buy up from the Kazakhs droves of cattle that father and son could not agree to divide between themselves. Now, under the Russians, the Sarts have adopted the innovations more quickly than others. Exalted beys and learnt mullahs, craftsmanship and luxury and courtesy—the Sarts have all these.
I look at the Nogais and see that they can make fine soldiers and that they bear deprivation stoically. They face death with humility, protect schools and honour religion — they know how to work hard and grow rich, and to dress up and have fun.
Not we Kazakhs, though: we labour for their beys for a crust of bread. They will not let our beys into their homes. «Hey, you Kazakhs,» they say, «our floor is not for your dirty boots to trample on.»
I will not speak of the Russians. We cannot hold a candle even to their servants. Where has all our erstwhile joyfulness gone?
Where is our merry laughter?

WORD THREE

Where lies the cause of the estrange¬ment amongst the Kazakhs, of their hostility and ill will towards one another? Why are they insincere in their speech, so lazy, and possessed by a lust for power?
The wise of this world long ago observed: a sluggard is, as a rule, cowardly and weak-willed; a weak-willed man is cowardly and boastful; a braggart is cowardly, stupid and ignorant; an ignoramus has no inkling of honour, while a dishonourable person sponges on the sluggard — he is insatiable, unbridled and good-for-nothing; he bears no good will towards the people around him.
The source of these vices is our people's preoccupation with one thing alone: to own as much livestock as possible and thus gain honour and respect. Had they taken up arable farming or commerce, had they been interested in learning and art, this would never have come to pass.
Parents, having increased their own herds, will do their best to ensure that their children's herds grow ever fatter, so that the livestock can be left in the care of herdsmen and they can indulge in a life of idleness — gorge themselves on meat and koumiss, enjoy beauti ful women, and feast their eyes on fast horses.
Eventually, their winter pastures and grassland become too small and, using their influence or position, they will by hook or by crook buy up, wheedle or seize pastureland from a neighbour. That person, fleeced as he is, will in turn put pressure on another neighbour, or else will have to leave his native region. Now, can these people possibly wish one another well?
The more poor there are, the cheaper their labour. The more numerous the destitute, the more abundant the free winter pasturage. My neighbour is eager for my ruin, and I am eager for him to fall into penury. Little by little, our concealed animosity grows into an open and bitter enmity. We bear malice, we litigate, we split into cliques and bribe influential people for support, so as to gain an advantage over our opponents, and we scramble for the emoluments of rank.
A loser will not toil and sweat — he will seek affluence in other, devious ways; he will show no interest in either commerce or tilling the land — he will side now with one, now with another party, selling himself and existing in misery and disgrace. There is no end to pillage on the steppe. If there were unity amongst our people, they would never condone a thief who, making adroit use of the support of one group or another, continues his brazen robbery.
Honest sons of the steppes are the victims of criminal charges based on false accusations, and are subjected to humiliating interrogations. Witnesses are produced ready to swear to what they have never seen or heard. And all this in order smear an honest person and bar him from high office. If the persecuted man, to save himself, turns for aid to these same rascals, he will sacrifice his honour; if he refuses to bow to them, he is certain to be unjustly charged; he will suffer hardships and privations, unable to find a place and occupation worthy of him.
Having gained power by deceit and trickery, the head of the volost avoids honest and modest folk like the plague and seeks allies amongst people of his own kind, crafty and crooked, whom he is fearful of antagonising.
A new saying has gained currency now: It's the person, not the matter, that counts. In other words, success depends not on the Tightness of the matter in question, but on the cleverness of the person involved.
The volost chiefs are elected for a three-year term. They spend their first year in office listening to all kinds of grievances and complaints: «Don't forget that we elected you!» Their second year is given over to fighting possible future rivals, and the third year to their campaign for reelection.
What then is left?
Watching my people sink deeper and deeper into discord, I have come to the conclusion that the volost chiefsshould be elected from among men who have had at least some Russian education, however little. If there are none,or only persons whom people do not wish to nominate, then let the volost chiefs be appointed by the uyezd authorities and the military governor. This would be beneficial in several ways. First of all, ambitious Kazakhs wouldhave their children educated; secondly, the volost chiefswould no longer be dependent on the whims of local mag nates, but take their orders from the higher authorities. To avoid the inevitable objections and denunciations, an ap¬pointee should not be subjected to any local control and verification.
We have had occasion to see the futility of electing biys in each volost. Not everyone is capable of dispensing justice. In order to hold a council «on the top of Mount Kultobe», as we say, it is essential to know all the laws passed down from our forefathers: Kasym-khan's «Radiant Pathway «Esim-khan's «Ancient Pathway» and Az Tauke-khan's «Seven Canons». But even these laws have become outdated with the passage of time and require amendment and infallible interpreters, of whom there are few, if any, amongst our people.
People who know Kazakh ways well say: «When two biys get together, there is sure to be four disputes». The lack of a supreme judge and the even number of biys hearing a case only complicates the adjudication of disputes. Why increase the numbers of biys? Would it not be better to elect three educated and intelligent men in each volost for an unlimited term of office, only replacing those whose behaviour is unseemly?
Let legal disputes be settled by two arbiters, one chosen by each party, and an intermediary acceptable to both. Only if they failed to ascertain the truth and come to terms would the dispute be taken to one of the three permanent judges. Then lawsuits would not drag on so long.

WORD FOUR

Observant people long ago noted that foolish laughter resembles drunkenness. Now, drunkenness leads to misbehaviour; a conversation with a soak gives one a headache. Anyone who constantly indulges in senseless merriment ignores his conscience, neglects his affairs and commits unforgivable blunders, for which he can expect to be punished, if not in this world, then in the next.
He who is inclined to meditation is always prudent and reasonable in his actions in this world and in the face of death. Prudence in thought and deed is the keystone of well-being. But does this mean that we should always be downcast? Should our souls know only melancholy, no joy and mirth? Not at all. I am not saying that we should be sorrowful without cause, but that we should stop and think about our heedless, carefree ways and repent, forsaking them for some useful occupation. It is not senseless merriment that heals the soul, but beneficial and rational work.
Only the weak in spirit will withdraw into themselves, abandon themselves to bitter thoughts, without finding the least consolation.
If you laugh at the stupidities of a fool, do so not rejoicing in his foolishness, but with a feeling of righteous anger. Such laughter should not be indulged in too often, for it is bitter.
When you see someone who leads a good life, whose kind deeds are worthy of emulation, laugh with a glad heart, with sincere joy. A good example teaches humility and restraint, keeping one from wrong-doing and drunkenness.
Not all laughter deserves approbation. There is also a kind of laughter that does not come from the heart, that God-given vessel, but bursts out in hollow peals just for the sake of forced jollity.
Man comes crying into this world and departs it in sorrow. Between these two events, without fully comprehending the value and uniqueness of the life bestowed upon him, he will burn it up thoughtlessly, squander it in petty quarrels and miserable wrangles, and never know true happiness. He will pause to think only when the sands of life are running out. Only then will he realise that no treasure on earth can prolong his life even for a single day.
To live by lies, deceit and begging is the lot of good-for-nothing rogues. Put your faith in the Lord, and trust in your own powers and abilities. Even the hardest earth will yield good crops to honest and selfless toil.

WORD FIVE

Sorrow darkens the soul, chills the body, numbs the will, and then bursts forth in words or tears. I have seen people praying; «Oh, Allah, make me as carefree as a babe!» They imagine themselves to be sufferers, oppressed by cares and misfortunes, as though they had more sense than infants. As to their cares and concern, these can be judged from the proverbs: «If you will live no longer than noon, make provision for the whole day»; «Even his father becomes a stranger to a beggar»; «Cattle for the Kazakh is flesh of his flesh»; «A rich man has a countenance full of light, a poor man — as hard as stone»; «The dzighit and the wolf will find their food along the way»;
«The herds of exalted men are left to the care of others, except when such men have nothing better to do»; «The hand that takes also gives»; «He who has managed to get rich is always in the right»; «If you can't rely on the bey, don't count on God either»; «If you are famished, gallop to the place of a funeral feast»; «Beware of a lake with no shallows and of a people that knows no mercy». Such proverbs are legion.
Now, what do they tell us? It is not learning and knowledge, nor peace and justice, that the Kazakh holds dear — his sole concern is how to get rich. So he will twist and turn to cajole some of their riches from other people, and if he does not succeed, he will see the whole world as his enemy. He will have no scruples about fleecing even his own father. It is not customary among us to censure those who gain possession of livestock by trickery, lies, pillage or other crimes.
So, in what way does their mind differ from that of a child? Children are afraid of the blazing hearth, while adults have no fear even of the fires of hell. When they feel ashamed, children would like the earth to swallow them up, but adults know no shame at all. Is it this that makes them superior to children? If we will not give them what we own, if we refuse to let them ruin us and do not descend to their level, they will turn their back on us.
Is this the people whom we should love with all our heart?

WORD SIX

According to a Kazakh proverb: «The source of success is unity, and of well-being — life».
Yet what kind of people are they who live in unity and how do they achieve such accord? The Kazakhs are quite ignorant on this score. They think that unity resides in the common ownership of livestock, chattels and food. If this were so, then what use wealth and what harm in poverty? Would it be worthwhile working hard to grow rich without first getting rid of one's kith and kin? No, unity ought to be in people's minds and not in communal wealtm. It is possible to unite people of different origin, religion and views simply by giving them an abundance of livestock. But achieving unity at the price of cattle — that's the beginning of moral decay. Brothers ought to live in amity not because one is dependent on another, but by each relying on his own skills and powers, and his own destiny. Otherwise they will forget God and find no worthy occupation, but will scheme and plot against each other. They will sink to recrimination and slander, they will cheat and deceive. Then what kind of unity could there be?
«Life is the source of well-being...» What kind of life is meant here? Just existing in order to keep body and soul together? But even a dog is endowed with such an existence. He who treasures such a life, who is plagued by the fear of death, becomes an enemy to life everlasting. Fleeing for his life from the foe, he will be known as a coward; shirking work, he will pass for a ne'er-do-well, he will become an enemy of the good.
No, what the proverb refers to is another kind of life. One that keeps the soul alive and the mind clear. If your body is alive but your soul is dead, words of reason will not reach you, and you will be incapable of earning your living by honest work.

A loafer and a sycophant,
A hanger-on and an impudent fellow,
Valiant in his looks but craven in his heart,
Has no sense of shame...

If you are like that, do not imagine yourself to be alive. A righteous death will then be better than such an existence.

WORD SEVEN

Born into this world, an infant inherits two essential needs. The first is for meat, drink and sleep. These are the requirements of the flesh, without which the body cannot be the house of the soul and will not grow in height and strength. The other is a craving for knowledge. A baby will grasp at brightly coloured objects, it will put them in its mouth, taste them and press them against its cheek. It will start at the sound of a pipe. Later, when a child hears the barking of a dog, the noises of animals, the laughter or weeping of people, it gets excited and asks about all that it sees and hears: «What's that? What's that for? Why is he doing that?» This is but the natural desire of the soul, the wish to see everything, hear everything and learn everything.
Without trying to fathom the mysteries of the universe, visible and invisible, without seeking an explanation for everything, one can never be what one should be — a human being. Otherwise, the spiritual life of a person will not differ from the existence of any other living creature.
From the very beginning God separated man from beast by breathing the soul into him. Why then, on growing up and gaining in wisdom, do we not seek to gratify our curiosity, which in childhood made us forget about food and sleep? Why do we not tread in the path of those vho seek knowledge?
It behoves us to strive to broaden our interests and Increase the wisdom that nourishes our souls. We should come to realise that spiritual virtues are far superior to bodily endowments, and so learn to subordinate our carnal desires to the dictates of our soul. But no, we have been loath to do that! Raving and croaking, we have not moved farther than the dunghill next to our village. Only in our childhood are we ruled by the soul. When we grew up and gained in strength, we rejected its dictates, we subjugated our soul to the body, and contemplated the things around us with our eyes, but not our minds; we do not trust the impulses of the soul. Satisfied with outward appearances, we make no attempt to uncover inner mysteries, in the vain belief that we shall lose nothing by such ignorance. To the counsel and advice of wise people, we reply: «You live by your own wits, mine are good enough for me.» Or: «We'd rather be poor in our own wits than rich in yours.» We are incapable of recognising their superiority and grasping the meaning of their words.
There is not a flicker of fire in our bosom nor any faith in our soul. In what way, then, do we differ from animals if we perceive things only with our eyes? It seems that we were better in our childhood. We were human then, for we sought to learn as much as possible. But today we are worse than the beasts. An animal knows nothing and has no aim in life. We know nothing, but will argue until we are hoarse; defending our obtusity, we try to pass off our ignorance as knowledge.

WORD EIGHT

Will anyone heed our advice and listen to our counsels? One man may be a volost chief, another — a biy. If they had had the least desire to become wise and learn sense, would they have sought such posts? These people consider themselves quite clever enough and seek power so as to teach and give guidance to others, as if they themselves had attained the heights of perfection and had nothing further to do but instruct others. Are they the kind who would have the inclination or spare the time to listen to us? Their minds are filled with other concerns: not to offend their superiors inadvertently; not to provoke the anger of a thief, not to cause trouble and confusion among the people, and not to land on the losing end, but to gain some personal advantage. Besides, they must be always helping somebody, getting someone out of trouble. They are always too busy...
The rich? They want for nothing. Be it only for a day, they have wealth and they think they possess the treasures of well-nigh half the world, and they can pay in livestock for whatever they lack. They set their sights high and their ambitions even higher. Honour, conscience and sincerity are no dearer to them than their herds. They are certain that if they own livestock they will be able to bribe even the Most High. Their herds take the place of everything else to them — their native land, people, religion, family and learning. Why then should they listen to other people's advice? Some fellow might be inclined to lend an ear, but he has no time for that. He must feed and water his livestock, sell it at a premium, protect it from thieves and wolves, shelter it from the cold, and find someone to do these chores. No, this man is too busy to heed good counsel. When he has seen to all this, he will be boasting and bragging, so he has no time left for anything else.
As for thieves and scoundrels, they obviously would not listen anyway.
The poor, meek as sheep, are only concerned about getting their daily bread. What good is advice, wisdom and learning to them when even the rich do not want it? «Leave us alone, speak to those who are cleverer than we are», they say, as though knowledge were of no use to poor folk. They don't care about anybody, the poor. If they had what other people have, they would know no worries.

WORD NINE

I, too, am a Kazakh. But do I love the Kazakhs or not? If I did, I would have approved of their ways and would have found something, however slight, in their conduct to rejoice or console me, a reason to admire at least some of their qualities, I and keep alive a glimmer of hope. I But this is not so. Had I not loved them, I would not have spoken to them from the heart or taken counsel with them; I would have not mixed with them and taken an interest in their affairs, asking, «What are people doing there? What`s going on?» I would just have sat back quietly — or wandered off. I have no hope that they will mend their ways or that I may bring them to reason or reform them. So I feel neither of these emotions. But how come? I ought to have opted for one or the other.
Even though I live, I do not consider myself to be alive. I don't know why: maybe because I'm vexed with the people or dissatisfied with myself, or for some other reason. Outwardly alive but completely dead within, that's what I am. Outwardly irate, I feel no anger. Laughing, I am unable to rejoice. The words that I speak and the laughter that I utter seem not to be mine. Everything is alien.
In my younger days it never occurred to me that anyone could forsake his own people. I loved the Kazakhs with all my heart and believed in them. But as I came to know my people better and my hopes began to fade, I found that I lacked the strength to leave my native region and form kinship with strangers. This is why there is a void in my heart now. But then I think, perhaps it's for the better. When dying, I will not lament: «Alas, I have not tasted this or that joy!..»
Not torturing myself with regrets about earthly things, I shall find solace in the life to come.

WORD TEN

People pray to God to send them a child. What does a man need a child for? They say that one ought to leave an heir, a son to provide for his parents in their old age and to pray for them after their death. Is that all?
Leaving an heir — what does it mean? Are you afraid there will be no one to look after your property? But why should you care about things you will leave behind? What, are you sorry to leave them to other people? What kind of treasures have you gained to regret them so much?
A good child is a joy, but a bad one is a burden. Who knows what kind of a child God will bestow on you? Or haven't you had enough of the humiliation you have had to swallow all your life? Or have you committed too few misdeeds? Why are you so eager to have a child, to rear yet another scoundrel and doom him to the selfsame humiliations?
You want your son to pray for you after your death. But if you have done good in your lifetime, who will not utter prayers for the repose of your soul? And if you have done only evil, what will be the use of your son's prayers? Will he perform good deeds in your stead — those you have failed to accomplish?
If you beg for a child who will experience the joys of the next world, it means that you wish him an early death. But if you want him to secure for yourself the joys of this world, then can a Kazakh beget a son who, on growing to manhood, will show care and concern for his parents and protect them from suffering? Can such a people and a father like you raise a worthy son of this kind?
You want him to feed and clothe you in your decrepit old age? A vain hope, too! First of all, will you live to reach your dotage? Second, will your son grow up so merciful as to care for you in your old age? If you happen to own livestock — there will always be someone ready to look after you. If you have none, who knows who will provide for you and how. And who knows whether your son will increase your wealth or squander what you have gained by your labour?
Well, supposing God has heard your prayers and given you a son. Will you manage to educate him well? No, you will not! Your own sins will be compounded by those of your son.
From the very outset of his life you will be telling him lies, promising him now this, now that. And you will be glad when you manage to deceive him. Then whom can you blame when your son grows up a liar? You will teach him bad language and terevile other people, you will condone his misdeeds: «Now, don't touch this obstinate lad!» and encourage his cheekiness. For his schooling, you choose a mullah whom you pay little, just to teach him to read and write; you teaching him to be cunning and underhand, you make him suspicious of his peers and graft on bad inclinations. Is that your upbringing? And you expect kindness from a son like that? In the same way, people pray to God for wealth. What does man need wealth for? You have prayed to God? Yes, you have, and God has given, but you won't take! He has endowed you with strength to work and prosper. But do you use this for honest labour? No! God granted you the power to learn, a mind capable of assimilating knowledge, but who knows what you used it for. Who will fail to prosper if he works hard, perseveres without tiring and makes good use ofhis mind? But you don't need that! You pray to get rich by intimidating, cheating and begging from other people. What kind of prayer is that? It is simply plunder and beggary on the part of a person who has lost his conscience and honour.
Supposing you have chosen this path and gained possession of livestock. Well, use it to get an education! If not for yourself, then for your son. There can be neither faith nor well-being without an education. Without learning, no prayers or fasts or pilgrimages will achieve their purpose. I have yet to see a person who, having acquired wealth by dishonest means, has put it to good use. Ill-gotten gains are likewise ill spent. And nothing remains of such wealth save the bitterness of disappointment, anger and anguish of the soul.
While he has wealth, he will boast and swagger. Having frittered it away, he will brag about his former affluence. Impoverished, he will stoop to begging.

WORD ELEVEN

How do our people make living? There are two ways. One is by stealing. A thief hopes to grow fat on what he has stolen, and a bey seeks to increase his herds by recovering what has been stolen from him and more besides. Those in authority will fleece both the bey and the thief by promising the former to help recover his stolen livestock and the latter to evade justice. Your average man will inform on the thief to the authorities, at the same time aiding and abetting him by buying up the stolen goods for a song. Then there is another way: ordinary people are persuaded by crooks to resort to tricks they would otherwise never have dreamt of. Do this or that, they say, and you'll be rich and famous, you will be regarded as invulnerable and your opponents will fear you. Fanning evil passions and setting people against one another, the swindlers hope to be of service to someone and profit by this.
That's the way they live: the grandee by aiding the bey and abetting the thief, and the poor man by sucking up to the powers that' be and backing them in disputes, siding now with one, now with another party, and selling dirt-cheap his honour, his wife, his children, and his kith and kin.
If there were no thieves and swindlers, our people would think carefully. They would be only too glad to work honestly and seek goodness and wisdom if the bey could make do with what he has, and the poor man, without losing hope and faith, could earn what he lacks.
Despite themselves, the common people get involved in dirty business. Who is strong enough to uproot this evil? Will honour and pledges, loyalty and conscience sink into oblivion?
There might be a force capable of taming the thief. But what about the bey who out of greed connives with the swindler — who will make him see reason and how?

WORD TWELVE

When someone teaches the Word of God, whether he does it well or badly, we would sooner bite off our tongue than forbid his preaching, for there is nothing reprehensible in good intentions. He may lack sufficient enlightenment, but let him preach. However, this man ought to remember two essential conditions.
First of all, he must be certain in his faith; then, he must not be satisfied with what he knows, but continually improve his mind. He who abandons learning deprives himself of a divine blessing, and you will look in vain for any benefit from his teaching. Indeed, what good is it if he winds a turban around his head, keeps the fasts rigorously, offers up prayers and affects piety, but does not know where in a particular prayer is the right place to repeat or pause?
A person who is negligent, who is not strict in his ways and is not capable of compassion cannot be considered a believer: without self-discipline and consistency one can not keep iman, the faith, in one's soul.

WORD THIRTEEN

Iman — this is the unshakeable faith in one, all-powerful Creator, about whose essence and existence it is ordained to us to learn from the revelations of His Prophet, may Allah bless his name.
There are two ways of believing. Some simply accept the faith, perceiving the vital need for it and its truth, and strengthen their belief by means of reasonable arguments. We call this yakini iman or true faith.
Others believe by drawing wisdom from books and from the words of the mullah. Such people need special dedication to the object of their faith and spiritual strength in order to withstand thousands of temptations and not waver even in the face of death. This is the taklidi iman or traditional faith.
To keep iman within one's self, a person must have a courageous heart, firm will and confidence in his powers. But what about those who lack the knowledge to be among the adherents of yakini iman, or those who have no firm belief, who too easily succumb to temptations and cajolery who for gain will call black white, and white black, who will perjure themselves by passing offlies as truth and so cannot be called taklidi iman believers? May Allah preserve us from such people! Each and every one of us should remember that there can be no other iman save these. Let apostates not reckon on infinite divine grace; they deserve neither Allah's forgiveness nor the Prophet's intercession. Cursed be the man who believes in the false proverbs: «The edge of the sword is sharper than an oath» and «There is no sin that Allah will not pardon».

WORD FOURTEEN

Has man anything more precious than his heart? Calling someone a man of brave heart, people respect him as a batyr. They have but a poor idea of any other virtues of the human heart. Mercy, kindness, the capacity to treat a stranger as a dear brother and wish him all the blessings one would wish one's self — all these are the commands of the heart. And love likewise comes from the heart. The tongue that obeys the heart will tell no lie. Only hypocrites forget about the heart. Yet those «men of brave heart» often prove to be unworthy of praise. Unless they value courtesy and honour their vows, are averse to evil and lead lost souls along the straight and narrow path, not following the crowd like a miserable cur, unless they stand up in defence of a righteous cause in the face of all difficulties and not turn from the truth when this is so easy to do — then the heart that beats in the breast of those respected as batyrs is that of a wolf, not a human being.
Indeed, the Kazakh is also a child of mankind. Many of the Kazakhs stray from the path of truth not through any deficiency of reason but because they lack the courage and staunchness in their heart to accept and follow wise counsels. I do not believe many of those who argue that they have done evil through ignorance. No, they have enough knowledge, but their shameful weakness of will and laziness cause them to ignore it. Having stumbled once, few will be strong enough to mend their ways.
Those who are praised as stout dzhighits, brave and clever, will more often than not put each other up to dark, sordid deeds. Their blind aping of one another and daredevil capers are a frequent cause of misfortunes.
If a man who has indulged in evil and in unbridled bragging cannot stop and chasten himself, and does not attempt to cleanse himself before God or his own conscience—how can he be called a dzhighit? One may well question whether he can be called a man.

WORD FIFTEEN

There is an essential difference, in my view, between intelligent and stupid people.
Coming into this world, man cannot live without being attracted and excited by the fascinating things around him. Those days of questioning and passionate interests remain in a person's memory as the brightest period of life.
A sensible man will interest himself in worthy and serious matters, he will steadfastly pursue his objectives, and even his recollections of his past struggles to attain them will be heard with pleasure and warm the hearts of his listeners. Such a person will not betray even a shadow of regret over the years he has lived.
A frivolous man dissipates his time in worthless, futile and absurd undertakings. When he comes to his senses, he realises that his best years have swiftly passed in vain, and his belated regrets bring no consolation. In his younger days he behaves as if youth were eternal, never doubting that even more captivating delights are in store for him. Yet all too soon, losing his former strength and agility, he becomes good for nothing.
Another temptation lurks in the path of passionate souls. Success — attained or within their grasp — intoxicates their senses and makes them dizzy. The flush of success clouds their reason and causes them to commit blunders; a man like this attracts attention even against his will, he becomes an object of gossip and a butt of ridicule.
Reasonable people keep their wits about them even in such critical moments; they will not lose their senses but rather show restraint and not expose their feelings to all and sundry.
But a stupid person is like a horseman galloping on a steed without a bridle: lifting his eyes to the sky as if crazy and having lost his cap in his frenzy, off he goes and does not see that the edge of his chapan covers the horse's rear...
This is what I have observed.
If you wish to be counted among the intelligent, then ask yourself once a day, once a week, or at least once a month: «How do I live? Have I done anything to improve my learning, my worldly life or my life hereafter? Will I have to swallow the bitter dregs of regret later on?»
Or perhaps you don't know or remember how you have lived and why?

WORD SIXTEEN

The Kazakh does not worry whether his prayers please God or not. He does what other people do: he gets up and falls face to the ground in supplication. He treats God as though He were a merchant who has come to collect a debt: «That's all I have, take it if You will, but if You will not — don't ask me to get livestock out of nowhere!» The Kazakh will not take trouble to learn and purify his faith: «Well, that's all I know, I can't get any wiser at my age. It's enough that people cannot reproach me for not praying. And if my speech is uncouth, that doesn't matter in the least.»
But is his tongue made differently from other people's, I wonder?

WORD SEVENTEEN

Will, Reason and Heart once asked Knowledge to settle their argument about who was the most important among them.
Said Will: «Hey, Knowledge, you ought to know that nothing can attain perfection without me: to know one's self, one has to persevere in learning, and this is impossible without me; only with my aid can a person serve the Most High and worship Him tirelessly, achieve wealth and skill, respect and a successful career. Do I not preserve people from unworthy passions and curb them? Do I not caution them against sin, envy and temptations? Do I not help them to hold back, at the last moment, from the edge of an abyss? How can these two argue with me?»
Said Reason: «I am the only one capable of discerning which of your words are useful and which harmful, whether in this life or the next. I alone can comprehend your language. Without me, no one can avoid evil, acquire knowledge or benefit himself. Why do these two argue with me? What use would they be without me?»
Said Heart: «I am the master of the human body. I am the source of its blood and the soul resides in me; life is inconceivable without me. Those who lie in soft beds I deprive of their slumber; I make them toss and turn, thinking about the destitute with no roof over their heads, famished and freezing. I bid the young to honour their elders and be tolerant to little ones. But people do not seek to keep me pure and therefore suffer. Were I pure, I would make no distinction among people. I admire virtue and rebel against malice and violence. Self-respect, conscience, mercy, kindness — all these proceed from me. What are these two worth without me? How dare they argue with me?
Having heard all the three out, Knowledge replied:
«What you say is right, Will, and you have many other virtues you haven't mentioned. Nothing can be achieved without your participation. Yet you also conceal cruelty equal to your strength. You are resolute in the service of good, but you can be just as resolute in serving evil. This is what is wrong in you.
«You, too, are right, Reason! One cannot do without you in this life either. Thanks to you people learn about the Creator, and are initiated into the mysteries of the two worlds. But this is not the limit of your possibilities. Cunning and wickedness also come from you. Both good and bad people rely on you, and you serve both faithfully. Therein lies your fault.
«My mission is to reconcile you. It would be good if Heart were the arbiter in this dispute of yours.
«You have many paths before your, Reason, but Heart cannot take all of them. It rejoices at your righteous undertakings and will gladly assist you in them, but it will not follow you if you plot mischief and evil; it will even turn from you in disgust.
«Now, Will! You have plenty of energy and courage, but you, too, can be restrained by Heart. It will not hinder you in a well-meaning deed, but it will bind your hand and foot if your goal is futile and wicked.
«You should join hands with Heart and obey it in everything! If all three of you live in peace within a man, the dust of his feet will open the eyes of the blind. If you two cannot reach accord, I shall give preference to Heart. Prize humanity above all! The Most High will judge us by this. So it is set down in the Holy Scriptures,» said Knowledge.

WORD EIGHTEEN

Man should dress modestly and keep himself clean and tidy. Only fops I spend more on their clothes than they can afford and worry too much over their appearance.
Fops show off in various ways. One will pay great attention to his face, cultivate his moustache and beard, pamper his body and swagger—now lifting an eyebrow languorously, now tapping his fingers or strutting with arms akimbo; another will adopt a studied carelessness in his foppery and, in an offhand way, affecting to be «a simple fellow», will drop hints in passing about his Arabian horse or his rich raiment: «Oh, it's nothing in particular!» He goes out of his way to attract the attention of his betters, arouses envy among his equals, and is regarded among his inferiors as the acme of refinement and luxury. They say about him: «What has he got to complain of with a such a horse and clothes like that!»
But this is absurd and shameful.
No one should get carried away by such nonsense, for otherwise he will find it hard to look like a normal human being again.
In the word kerbez [fop] I discern a relationship with the words ker [conceited] and kerden [haughty]—something that ought to warn people against a vice of this kind. A human being should distinguish himself by virtue of his reason, knowledge, will, conscience and goodness. Only a fool thinks he can gain distinction by other means.

WORD NINETEEN

A child is not born a reasonable being. It is only by listening and watching, examining everything by touching and tasting, that it learns what is good and what is bad. The more a child sees and hears, the more it knows. One may learn a good deal by listening to wise men. It is not enough to be endowed with a brain—only by hearing and memorising the teachings of the learnt and by avoiding vices one can grow up a complete person.
But if one listens to wise words either with excessive enthusiasm or, conversely, paying too little attention, without asking what may not be clear, trying to get to the heart of the matter or drawing one's own conclusions, even though one may feel the wisdom and justice of such good counsels— what is the use of listening?
What can you talk about with a man who does not know the value of words?
As one sage put it: better to teed a pig that recognises you…

WORD TWENTY

All of us know: nothing can overrule fate. A feeling of satiety is characteristic man; it does not come of one's own volition, but is predestined by fate. Having once experienced satiety, one will no longer be able to get rid of it. Even if you do your utmost and manage to shake it off, it will pursue and overwhelm you nonetheless.
A good many things cause satiety and surfeit There is nothing more or less with which a man cannot be sated: food, amusements, fashion, feasts and parties, the desire to excel others, and women. Sooner or later, discovering the vanity and viciousness of all that, he will become disenchanted and indifferent. Like everything else in this world, man's life and his destiny are subject to change. No living creature on earth can remain quiescent. So where could the constancy of feelings come from?
Satiety is the lot even of clever people who seek perfection in life, who know the worth of many things, who are fastidious and can perceive the vanity of human existence. He who has realised the transitory nature of earthly joys will grow weary of life.
I think to myself blessed is he who is silly and carefree.

WORD TWENTY-ONE

It is hard to avoid at least a small degree of self-satisfaction and complacency. I have identified two kinds: pride and boastfulness.
A proud man has a high estimation of his own worth. He will do his utmost to ensure that he is not regarded as an ignoramus and an unreliable person who doesn't keep his promises, as ill-mannered, arrogant and a shameless liar, a spiteful critic and a crook. Aware of the baseness of these vices, he will aspire to be above them. This quality is peculiar to a man of conscience, reasonable and high-minded. He dislikes to hear people singing his praises but, on the other hand, will allow no one to sully his name.
A braggart, on the other hand, does his best to be talked about as much as possible. Let everyone know that he is a batyr, rich and of noble of descent...! Yet what he overlooks is that people may also say things about him that he would not in the least like to hear. But, to the tell the truth, the other kind of fame—notoriety—doesn't much bother him. Such braggarts are usually of three types.
The first is eager to gain fame abroad, amongst strangers. This is an ignorant fellow, but he still retains some human virtues.
The second wants to be famous in his own tribe. This type is a complete ignoramus and scarcely human.
The third one shows off before his family or in his native village, for no outsider would ever approve of his boasting. This one is the most ignorant of all, no longer a man.
He who strives for praise among strangers will seek to distinguish himself amongst his own tribe. He who desires acclaim from his tribe will strive for plaudits from his nearest and dearest. And he who is after the praise of his family is sure he will get it by extolling and praising him¬self to the skies.

WORD TWENTY-TWO

I wonder whom amongst the Kazakhs of today I could possibly love or respect.
I would have respected a bey, but there are no true beys any more; even if there is one, he is not the master of his will and his wealth. At bitter enmity with some, he will, as a precaution, give away his livestock to others and eventually finds himself beholden to a good hundred people. He believes, in his stupidity, that he has shown generosity by responding to their humble requests, but in fact he becomes dependent on them. You would call him neither generous nor merciful. In his native land he struggles against his own people, squandering his wealth and currying favour with unworthy men. When the beys are at loggerheads, rogues of every kind appear, and they intimidate the beys and live at their expense.
I would have respected a myrza, but now you cannot find a truly generous one; as to those who give out their livestock right and left, they are as many of these as stray dogs. Some part with livestock of their own free will in a bid to gain some advantage, while others do it reluctantly — these often do so just to make a show to gain the reputation of a myrza, running around as if he had salt on his backside; yet, more often than not, they become the prey of wicked people.
I would have respected a volost chief and a biy, but on our steppe there is neither divine nor human justice. Power bought by servility or with money is not worth much. I could have respected a strong man, but I see that everyone among us has the strength to do evil deeds one cannot find anybody prepared to do good.
I wish I could find a clever man to honour. Yet there is none ready to use his intelligence to serve the cause of conscience and justice, while one and all will be quick to guile and perfidy.
I might have respected a feeble beggar, but he is not without sin either. It does not matter that he can't even climb on the back of a prostrate camel. If he had the strength, he would find the dexterity to pilfer a thing or two.
Who is there left? The cunning and grasping! There is no stopping these until they ruin others completely...
Whom, then, shall we love and pray for? The stinking volost chiefs and biys cannot be considered. There remains only the peaceable bey who, by virtue of his meekness, lives by the saying: «If you want to prosper, avoid discord!» Such a man incurs the displeasure of all and sundry, even though he may give away half of his wealth and tries, to no avail, to protect the other half from thieves and ruffians.
There is nothing to be done: him shall we pity and pray for.
As it is, I have found no one else.

WORD TWENTY-THREE

There is but one joy and one consolation which, like a curse, hangs over the Kazakh.
He rejoices when he meets a wicked man or sees some wicked deed, saying, «May Allah preserve us from that! Even he considers himself a worthy man, and compared to him, others are as pure as babes.» But did Allah say that it is enough for him to be better than such-and-such a person? Or perhaps clever people promised he would not be counted among the wicked if he should find someone more ignorant and vicious than himself? But can you become better by comparing yourself with a scoundrel? Good is learnt from good people. In a race it is understandable to ask yourself how many runners are still ahead of you, not how many fast horses are behind. Does it make to a loser any happier whether there were five or ten Arab steeds behind him?
Now, in what does the Kazakh find consolation? Says he: «We are not the only ones like that, everybody does it. Better not to stand out from the crowd and to stick with the majority. A feast that you celebrate with everyone is the greatest feast.» But did Allah bid him to live only in the midst of a crowd? And has Allah no power over multitudes? Has the Most High not chains enough to fetter the throng? Can everyone attain the highest knowledge, or is it accessible to only a chosen few? Are all people equally endowed with genius, or just one in a thousand? Who says that the multitude cannot be humbled? If the people are stricken by disease, is it not good if half of them remain healthy? Don't you need someone with a good knowledge of the lie of the land when thousands who lack it are wandering in the wilderness? Which is better for a traveller: if all his horses starve to death all at once, or only half of them? Which is better: if all of the people suffer from dzhut or at least half of them survive? What consolation is it to a fool if there are thousands of other dolts around him? Will a suitor win his intended bride if he tells her that all his family suffers from bad breath? Will his betrothed be comforted by the thought that he is not the only one?

WORD TWENTY-FOUR

There are more than two thousand million people living on earth now, I they say. We, Kazakhs, number more than two million.
The Kazakhs are unlike any other people in their desire for wealth and in their quest for knowledge, in their appreciation of art, in showing their friendliness and strength, and in boasting or enmity.
We fight with each other, we ruin each other and spy on each other before our neighbour has time to blink.
The world has cities with a population above three million. There are people who have travelled three times round the world.
Shall we, indeed, continue to live like this, lying in wait for one another, remaining the meanest people on earth? Or shall we see happier days when people forget theft, deception, backbiting and enmity, and turn their minds to knowledge and crafts, when they learn to obtain their wealth in honest ways? I doubt if such days will ever come. Nowadays, two hundred people hanker after a hundred head of livestock. Will they live in peace before they have destroyed one another in this scramble?

WORD TWENTY-FIVE

It would be good if Kazakh children could get an education. To begin with, it would be enough to teach them Turkic letters. Yet such is our irreligious land that before we send our children to school, we have to acquire wealth; besides, they ought to learn the Persian and the Arabic languages. But can those who are hungry keep a clear mind, care about honour and show diligence in learning? Poverty and quarrels within tribes and families breed thievery, violence and greed. If you have livestock, your belly will be full. A craving for knowledge and a craft will come next. Then people will start thinking about getting an education and teaching their children at least something.
One should learn to read and write Russian. The Russian language is a key to spiritual riches and knowledge, the arts and many other treasures. If we wish to avoid the vices of the Russians while adopting their achievements, we should learn their language and study their scholarship and science, for it was by learning foreign tongues and assimilating world culture that the Russians have become what they are. Russian opens our eyes to the world. By studying the language and culture of other nations, a person becomes their equal and will not need to make humble requests. Enlightenment is useful for religion as well.
He who lives his life fawning and cringing will be ready to sell his mother and father; he will sell his family, his faith and conscience for the sake of a condescending pat on the back from a superior. Some fellow will bow and scrape, not caring that he shows his bare behind, and all to win an approving smile from some official.
Russian learning and culture are a key to the world heritage. He who owns this key will acquire the rest without too much effort.
Some of the Kazakhs who have their children taught in Russian schools will do so just so they can use their children's literacy as a proof of their own superiority when quarrelling with their kinsfolk. This should not be your motivation. Seek to teach your children to earn their bread by honest and purposeful work, and let other people follow your example; then we shall not endure the arbitrary ways of Russian grandees, for they have no law that applies equally to all. We ought to educate ourselves, learn what other people know so as to become their equals and be a shield and a pillar for our people. As yet no outstanding individuals have appeared among the young people who have received a Russian education, but this is because their parents and kin spoil them and lead them astray. Even so, they are far better that those who have received no education at all. Yet it is a pity that all their learning goes no further than interpreting other people's words. Well-to-do folks rarely send their children to school: they would rather send the children of paupers to be chastised and humiliated by Russian teachers. But what can these unfortunate ones learn there?
Quarrelling with their kinsfolk, some will exclaim, 'Rather than suffer your insults, I'd send my son off as a recruit and let my hair and beard grow!' Such people have no fear of divine punishment or sense of shame. What will the offspring of such a person achieve even if he attends school? Will he derive much benefit from it? Will he go further than others? He doesn't give a rap for learning: he goes to school, sits for a while and then he goes away. Not a sign of eagerness or diligence! His father hardly agrees to his son getting an education unless someone else foots the bill. Will such a man part with his wealth for his child's schooling?
Here's a piece of advice for you: you don't have to get a wife for your son or leave him ample wealth, but you must give him a Russian education without fail, even if you have to part with all have earned. This is worth any sacrifice.
If you honour God and have any shame, if you want your son to be a real man, send him to school! Don't begrudge the expense!
For if he remains an unlettered scoundrel, who will benefit? Will he be a solace to you? Will he be happy himself? And will he be able to do any good for his own people?

WORD TWENTY-SIX

The Kazakh is elated if his horse wins a race, if a wrestler on whom he has wagered wins a bout, or if his hound or falcon does well in the chase. I wonder if there is anything in life that gives him greater joy? I doubt it!
But what great pleasure is there in seeing one creature excel another in agility 6v speed, or one wrestler flinging another to the ground? It is not the man himself, nor even his son for that matter, who has been successful! By going into raptures for the most trifling cause, he wants to annoy his neighbour and make him envious. Truly, the Kazakh has no worse enemy than another Kazakh!
It is common knowledge that to provoke envy on purpose is contrary to the Shariah laws, one's own interests and sound reason. What comfort has the Kazakh from stirring up other people's animosity? Why does he enjoy it? And why are people so vexed at the success of the more fortunate, considering themselves humiliated?
Fast racehorses are found now in this village, now in that; a good falcon or hunting dog comes into the hands of now one man, now another. And the strongest men don't all hail from the same aul either. All these qualities are not man's handiwork. Those who have once come first and once triumphed, will not remain the fastest and strongest forever. Why then, knowing that, are people as vexed as if some dark scheme or vile deed of theirs had come to light? Why do they suffer as though they had been brought low?
The reason is not hard to find: ignorant people will rejoice over any trivial, foolish thing. Out of their minds and intoxicated with delight, they don't what they are saying or doing. They feel ashamed of what is not in the least shameful, but behave in the most scandalous fashion without blushing.
These are the marks of ignorance and recklessness. If you say that to a Kazakh, he will listen and assent: «Yes, that's true!» But you should not be taken in by his words—he is just like the majority. Though he sees and understands all that, he is like a stubborn creature who cannot give up his wicked ways. And no one will be able to dissuade and check him, or bring him to his senses. Having made misdeeds his law, he will never renounce them. Only great fear or death can wean him from his bad habits.
You will not encounter a man here who, admitting his errors, will try to curb himself.

WORD TWENTY-SEVEN

Here are the words of the great Socrates about serving the omnipotent Creator, spoken in conversation with his pupil, the scholar Aristodemos, who frequently ridculed believers.
«Well, Aristodemos, do you think there are people in the world whose creations are worthy of admiration?»
«There are many of them, master,» replied Aristodemos.
«Name at least one of them.»
«I admire Homer and his epic poems, the tragedies of Sophocles, the ability of some people to be reincarnated in other forms; I also admire the paintings of Zeuxis.» (Here Aristodemos cited several other great names.)
«Who, do you think, is more worthy of admiration: one who creates a lifeless image of man, or the Most High, who created man en¬dowed with reason and a living soul?»
«The latter, certainly. But only if his creations are the product of reason, not pure chance.»
«The world has many useful things. The purpose of some is obvious, while the purpose of others cannot be divined by their outward form. What do you think: which of them have been wrought by reason and which by chance?»
«Certainly, the things of which the purpose is obvious are created by reason,» replied Aristodemos.
«Good. Creating man, the Most High endowed him with five senses, knowing they would be necessary for man. He gave him eyes to see and enjoy the beauty of the world. He provided eyelids to open and close the eyes, lashes to protect the eyes from wind arid dust, and eyebrows to divert the sweat trickling down from the forehead.
«Without ears,» Socrates went on, «we would have been unable to hear either harsh or sweet sounds, and we would have been unable to enjoy singing and music. Without a nose, we would have been incapable of distinguishing different smells, we would have never been attracted by sweet fragrances and repelled by foul odours. Lacking a tongue and the roof of the mouth, we would have never been able to tell what is sweet from what is bitter, what is soft from what is hard.
«Is it not for a good purpose that all this has been granted us?
«Our eyes and our nose lie close to the mouth to enable us to see and smell what we are eating. The other essential, but repugnant orifices lie far from the noble organs that are found on the head.
«Does it not attest that God has created us with thought?
Pondering for a while, Aristodemos acknowledged that the Creator was truly omnipotent, and He wrought His works with great love.
«Then tell me,» said Socrates, «why does every living creature have a tender love for its progeny, why does it hate death and endeavour to live as long as possible, and why is it concerned to perpetuate its kind? All living beings are created for the purpose of life and its continuation. Was it not out of love that God has made them capable of loving life and giving life?
«How can you believe, Aristodemos, that none save yourself, a man, can possess reason?» Socrates continued, «Does not the human body resemble the earth on which man treads? Is not the water of your body a drop of the earthly water? Where does your reason come from? What - ever its orig


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Мұхтар Әуезов

Көксерек

Қара адырдың қарағанды сайы елсіз. Айналада қабат-қабат шұбар адырлар. Жақын төбелердің барлығын аласа боз қараған, тобылғы басқан.
Сай бойында май айының салқын лебі еседі. Бастары көгеріп, бүрленіп қалған қалың қараған жел лебімен сыбдыр-сыбдыр қағып теңселіп, ырғалып қояды. Маңайдан жуалардың, жас шөптердің исі келеді.
Ұзын кең өлкені қаптай басқан қарағанның ортасында терең, құр жар бар. Соның бас жағында итмұрынды қалың жыныстың арасында қасқыр іні бар. Жақын елге мәлім ескі ін. Жазға салымнан бері соны екі қасқыр келіп мекен етті. Бұрын итмұрын жанындағы кішкентай аланда кеңдігі кісі сыйғандай үш үлкен ін болатын. Биыл жас топырағы жағасында дөңкиіп, тағы бір жаңа ін шыққан. Бәрінің ауданы бір, жер астынан қатынасы бар.
Маңайы қасқырдың ойнағы. Жас шөптер басылып, тапталып қалған. Жақындағы қарағандарда қасқырдың ақ жүндері көрінеді. Қыстан қалған түбіті кәзір де әр жерде сөйтіп жүлынып қалып жүр. Індердің орта жерінде екі қалың сасыр шайқалып өсіпті. Қазір соның түбінде қысқы жүні әбден түлеп болмаған ақ қасқыр жатыр. Баурында кішкентай көк күшіктері қыбырлайды. Жарқыраған қызулы күн бойын ерітеді. Көзі бір сығырайып ашылып, бір жүмылып қалғуға ке-теді. Иіген емшектері жыбыр-жыбыр тартылады. Төбесінде сасыр шайқалып ырғалады. Маңайдағы қараған мен итмұрын бастары қозғалактайды.
Бір мезгілде бас жағынан сатыр-сұтыр, сырт-сырт сынған ши, тобылғы, қу шөмшектер дыбысы келді де, есін жиғанша бірдеме қасына тасырлатып келіп қалды. Атып тұрды... Баурындағы көк күшік шашылып-төгіліп, ұмар-жұмар домалап қалды. Тұрғанда "арс" етіп, азу тістері ақсиып, ырылдай түрегелді.
Дәл сол кезде түп қарағаннан аса бере, алдына жас қызыл қозы топ ете түсті. Соның артынан секіріп шыққан — көк шолақ. Ентіккен, көбік акқан тұмсығымен ақ қасқырды айнала иіскеп, әр жерін жалап алды. Содан соң жерде үйелеп қалып, тыпырлап жатқан қозыны көре сала — "ырр" етіп барып бас салды.
Қозы екі қомағай ауыздың кергісінде қан жоса болып дар-дар айрылды. Сырт-сырт етіп жас сүйек сынды. Қапаш-құпаш, қорқ-қорқ етіп қомағай қанды ауыздар асайды. Тұмсығы мен бастары, мойын жүндері қып-қызыл болған қасқырдың жасыл көздері от шашады.
Аз уақытта екеуі қозының орнын ғана иіскелеп қалды. Енді біразда көк шөпте әрлі-берлі аунап-аунап, керіліп тұрып, жегендерін құса бастады.
Алдымен туған, көзі ашылған күшіктер жемденіп жатыр. Ең соңғы туған екі күшік баурын көтере алмай, тырбындап жатыр еді, енді оларды баурына алып емізе бастады.
Ертеңіне түсте жат иіс шықты, алыстан әлдеқандай дабырлаған дауыстар естіліп, жақындап келе жатты. Күшіктерді жоталарынан тістелеп, індерге тығып-тығып тастап, ақ қасқыр қараған ішіне кірді.
Ін үстіне мүйіз тұяқтар тасырлап дүбірлетіп келді, айқай-дабыр молайды. Бірі үстіне бірі келіп, жиын көбейді. Жерге ат үстінен тастаған ағаштар сарт-сарт түсіп жатты. Ін аузына екі аяқтылар жыбырлады. Көргіш көздер ін түбіне қадалды. Күшіктер бірі үстіне бірі үйіліп, баурын көтеріп қыбырлай алмай, жақын жерде жатыр еді.
Жып-жылы мықты тұсаулар мойнынан, жотадан ұстап бар күшікті сыртқа алып шықты. Жеті күшіктің бесеуін көздеріне қарап отырып өлтірді де, екі кішкенесін тірі қалдырды. Кетерде бұның біреуінің тірсегін қиып қалдырды да, екінші біреуін - ең кенжесін алып жүріп кетті. Қалған жалғыз күшікті тістелеп алып, екі қасқыр жоқ болды. Ін қаңырап қалды...
Осыдан соң бір жұма бойы маңайдағы ел күндіз-түні у-шу болып жатты. Қой жараланды. Қозы алып қашылды. Бұзаулар өлтірілді. Далада құлындаған биелердің бірнеше құлындары желінді.
Тұтқын болып кеткен көк күшік ауыл тұрғыны болды.
Көзін ауылға келгесін екі күннен соң ашты. Жұрт асырауға көнеді десті. Кішкене Құрмаш Көксерек деп ат қойып алды. Ертенді-кеш айналасынан шықпайды. Өзіне жеке асқұйғыш — итаяқ әзір болды. Баурын көтеріп, тырбанып жүруге айналған соң, мойнына жіп тағылды.
Үй ішінен шықпайды. Түн баласында Құрмаш қасына алып жатады. Сол үшін кәрі әжесінің қойнынан да шығып кетті. Бөлек жатады. Қасында не аяқ жағында, көрпенің астында Көксерек жатады.
Жаз ортасына жақындаған кез болды. Көксерек үлкейді. Семіріп жонданғандай да болды. Бірақ үлкейісі даладағыдай емес, бәсендеу. Ауылдағы өзі құрбы күшіктерден сонша үлкен емес.
Бұл уақытқа шейін Көксерек ауыл итінен көресіні көрді. Бірде-бір ит мұны дос көрмейді, маңына жақындатпайды. Қасқырға шабатын батыл төбеттер бұны талап та тастайды. Өзге көп ит те ырылдап үріп, кейде тап беріп, әр жерінен тістеп тартып кетеді.
Құрмаш қасында болғанда таяқ жемейді. Бірақ ержете бастаған сайын бұдан иесі көз жазып қала берді. Сондай кезде Көксерекке ылғи жау иттер кездеседі.
Бір уақыт үлкен үйдің үлкен қара ала төбеті оңашада бұны алып соғып, көп езгіледі. Бұны талап жатқанын көріп, өзге иттер де келіп шабынан алып, борбайынан созғылап өлтіруге айналып еді. Шаң-шұңмен балалар, үлкендер жиылып кеп, иттерді ұрып, зорға айырып алды.
Бірақ Көксерек әлі күнге ешбір уақытта "қыңқ" етіп ауыр-сынған дыбысын шығарған емес. Талаймын деп ит ұмтылса, жота жүні үрпиіп, үдірейіп тұрып алады. Тісі батып, қинап бара жатса, дыбыссыз ғана езуін ыржитады.
— Кәпір, қырыс, тағы емес пе! Кеудесін бермейді, жасымайды! — деп ауыл аңыз қылады.
Сонымен қатар Көксерек жайында ауыл-үйдің қатындары әр алуан өсек те таратып жүрді.
— Ұры. Асырасаң да мал болмайды. Тұқымы жау емес пе! — десті.
Кейбіреулер: "Түнде қозының құйрығын иіскелеп жүреді. Қойды үркіте береді. Түнде даланы жақсы көреді. Иттен қорыққаннан ғана үйде жатады" деседі. Құрмаш бұл өсектің бәрін елемейді.
Шынында, Көксерек тамаққа өлгенше ашқарақ еді. Алдына құйып қойған асты әлі күнге қасында кісі қадалып тұрса, жаламайды, жемейді. Жалғыз-ақ кісі көзі тайса болды, кәзір жоқ қылады. Бірақ егер тіпті қарны ашып кетсе, өзіне бермеген асты да жеп қояды. Көрнеу ши ішіне кіріп кетіп, керегеге асулы тұрған ет болса, жас тері болса, қазанда іркіт, қатық болса — барлығын да өзінің ыдысына құйып қойғандай көріп, иіскелеп жалап, жеп кетеді.
Кейде сондай жерде ұсталып, таяқ та жейді. Талай рет оқыста төбесіне таңқ етіп тиген оқтау бойын тызылдатып, шыпыртып тиген қамшыны да татты. Бұның жауабы — езуін ғана ыржитады.
Құрмаш қанша тәрбиелесе де, Көксерек ұрлық пен адал астың айырмасы не екенін ұға алмады. Біресе өздері беріп тұрып: "же" дейді. Біресе сондай тамақты өзі тауып алып жеп жатса, ұрып салады. Сол себепті кей кездері алдына дайындап қойған тамақты да жемей, көзінің астымен жалт-жалт қарап жатушы еді.
Қалай да болса үзіп-жұла жүріп, Көксерек аш болмайтын. Күніне екі мезгіл тамақ ішу, мұның шарты болып алды. Екі рет қолдан ас құйылмаса, ол күні Көксерек өз бетімен барып бірдемені жеп жататын.
Осымен жүріп жаз ортасы ауған кезде Көксерек зіңгіттей көк шолақ қасқыр болып шықты. Енді қара ала төбет те талай алмайды. Жота жүні үрпиіп, көздері жасылданып, бар тістерін көрсетіп, аузын ақситып ашып жіберіп, тап бергенде талай бұралқы төбет, быжыл қаншық қаңсылай, шәуілдей қашатын болды.
Мынадай кезде Құрмаштың өзі де қорқақтай барып, қой-қойлайтын еді.
Жетілмей келе жатқан тісі ғана. Көксерек арлан еді. Сондықтан бұның бойы биіктене берді. Әлі тұрқы шығып ұзарған жоқ. Барлық жүні қара көк, жотасы күдірейіп, ауыз омыртқа мен құйрығына шейін тұп-тұтас болып, күлдіреуіштей бүгіледі. Атылып келе жатқан садақ оғындай үңілген, сүйірленген бір бітімі бар.
Өзі ешкімге ізденіп соқтықпайды. Ит баласына заты қастай жібімейді. Әлі күнге бір рет жадырап ойнап көрген емес. Татулық жоқ, суық. Жалғыз-ақ атын біледі. Құрмаш пен әжесі шақырса, келеді. Онда да жүгіріп келмей, қүйрығын сөлектетіп, бүкеңдеп қана келеді. Бұны да ашыққан уақытында істейді. Әйтпесе, көбінесе анадай жерде қырыстанып, көзінің астымен жалт-жұлт қарап жатып алады. Барып түрткілеп, орнынан тұрғызып жіберген соң ғана үйге жүреді. Өскен сайын сызданып, суықтанып келеді. Сол мінезін байқаған үлкендер:
— Енді бұны өлтіріп, терісін алу керек осы кәпір түбінде ел болмайды,— дейтін де болып еді. Бірақ Құрмаш көнбеді.
Осымен тағы біраз жүргенде бір күні Көксерек қара ала төбетке майдан берді. Қара ала төбеттің иесі Жұмаш бала жаз бойы Құрмашқа:
— Қасқырың болса, қайтейін, менің қара ала төбетім бір-ақ бұрап соғады. Арашаламасаң, алдақашан өлтіріп тастар еді,— дей беретін.
Бір күні түсте Құрмаш Көксеректі тысқа алып шығып, ас құйып жалатып тұрғанда, анадан шылапшынның салдырын естіген қара ала төбет үйдің көлеңкесінен шығып алып, адымды қойып еді. Екпіндеген бетімен, жолында жасқап тұрған Құрмашқа қарамастан, келе — Көксеректі бүйір жағынан келіп арс етіп қауып түсті.
Бұрынырақ кезде бұндайда асын тастап, кісіге қарап жалтақтап шығып кететін Көксерек енді зор дауыспен "гүрр" етіп, қара ала төбетті алқымынан ала түсті. Ұстаған жері құлақ шекеге жақын еді. Төбеттің мойнын бұрғызбастан қапсыра тістеп, жұлқып-жұлқып жібергенде, үлкен төбеттің арт жағы бұлғаң-бұлғаң қағып барып, Көксеректің жанына дүрс етіп сұлап түсті. Маңайдан жұрт дабырлап жиылып қалып еді. Көксерек қара аланы тамағынан қысып буындырып тұрып-тұрып қоя берді де, жотасы үдірейіп топтан шыға берді.
Жеңген жаудың сығымынан зорға құтылған қара ала қаңсылап, жүні жығылып, бір жаққа кетті.
Осы оқиғаның ертеңінде кешке жақын ауыл жанында жатқан қойға қасқыр шапты. Дөң басындағы қойшының айғайымен қатар ауылдағы кәрі-жас, аттылы-жаяу иттерді айтақтап түгел жүгіріп еді. Көп ішінде "Көксерек те кетті" деп Құрмаш та жүгірді.
Бірақ қасқырға ешбір ит жете алмады. Дөң аспай, иттің бәрі де, адам атаулы да тоқтап қалды. Сам жақтағы алыстағы сары жотадан ереуілдеп, екі зор қарайған асты. Ол екі қасқыр еді. Солардың артында тұмсығын жерге салып тоқталмай ағызып, Көксерек кетіп бара жатты. Бір кезде жотадан о да асты. Артынан Құрмаш пен өзге балалар бірі артынан бірі: "Кө-ө-к-ө-к-се-ре-к! Кө-ө-к-с-е-ре-к!" деп, шақырып айқайлап жүгірді.
Әбден қас қараюға айналған уақытта Көксерек жалғыз өзі баяулап басып ауылға келді. Бірақ үйге кірген жоқ, анадайда тұрып қайта-қайта шандатып, жер тырнайды. Сары жотаға қарап-қарап қойып, әрлі-берлі жүріп жер иіскелейді. Тыныштала алмағандай.
Көксеректің бұл жайын байқап ап, Құрмаштың әкесі:
— Түу, мына кәпірдің екі көзі жап-жасыл боп кетіпті-ау, тұқымын сезген екен мына жүзіқара қой балам, енді мұны өлтіріп, терісін алайық,— деп еді.
Құрмаш бұл сөзге көнбеді. Бірақ осы кештен екі күн өткен соң, Көксерек бір түн ішінде жоқ болды. Құрмаш қашып кетті деуге қимай, айналадағы ши-қарағанды, жар-жыраларды тегіс арылтты. Таба алмады. Осымен жұрттың бәрі кеттіге есептеп қойып еді, үш күн өткенде бір күні таңертең ойда жоқта Көксерек өз-өзінен сап ете түсті. Құрмаш пен әжесі қасқырдың бұл мінезіне сүйсініп, қуана қарсы алды. Бұл келгенде Көксерек екі бүйірі суалып ашыққан. Өзінің үсті-басы батпақ болып сыбағысқан собалақ жүдеу пішінмен келді. Қайта тұрып қалды. Тағы да бұрынғысынша күйленіп, нық семіріп, енді орасан боп өсе бастады.
Бұл соңғы күйленуі шынымен үлкен қасқыр боп ұлғаюының белгісі еді. Сонысын сезген болу керек, күздің бір қара дауылды қара түнінде Көксерек тағы жоқ боп шықты. Бұл жолғысы шын болды. Енді қайтып оралмастай болып кетті. Сол көк қасқыр саршұнақ пен қоянның көжегі сияқтыны азық қыла жүріп, өлместей боп алды. Қысқа да жеткен еді.
Жарық айлы түнде тұмсығынан бұрқырап бу шығады.
Аязды түнде табанының астындағы қар шықыр-шықыр етеді.
Жотадан-жотаға жортты. Талай жерден қарауыл қарап, желге тұмсығын төсеп, алыстан тартқан бір иіспен жүріп отырып, бір қыстаудың желкесінен келіп шықты. Тау желкесіндегі боз қарағанды, қарлы адырдан әрлі-берлі жүріп көп аңдыды.
Шашау шыққан мал жоқ. Айналасы қарауытып, қыстау тұр. Бадырайып қараған көздердей болып, әр жерден төрт бұрышты қызыл оттар көрінеді. Пішен төбесі мен қораның ығында жатқан иттер үреді. Сақ, мазасыз...
Бірақ сол қорадан кеш бойы мұрнын жарып өзіне тартқан қой исі де келеді.
Қораға жақындайын деп еді, көп иттер шулап үріп, маңайлатпады. Қатты аяздан тұмсығының ұшы, езуі ашып, шыдатпай тоңа бастады. Табанына өткен ызғар да аяқтарын қарып, қатырып барады. Қайта жортып адырға шықты.
Алғашқы рет амалсыздан көкке қарап аузын ашып ышқынғанда, ішінен зор дауыс шыкты. Күтпеген дауыс. Көксеректің ең әуелгі ұлығаны осы еді.
Қарлы елсіз адырды басына көтеріп дауыс салды. Тынбай, ұзақ-ұзақ уақыт ұлыды. Мұның даусы шыққан сайын, сайдағы ауыл жақтан көп иттің арс-ұрс, шәу-шәу етіп үргені естіледі.
Көксерек құйрығын артқы екі аяғының арасына тығып алып, аш белі бүгіліп, іші қайта-қайта солқ-солқ етіп ұлып тұр еді. Бір мезгілде дәл жанынан өзінің дауысындай дауыс естілді. Ол да дәл осы сияқты ұлиды...
Көксеректің даусын естіп, маңайда жүрген қаншық қасқыр мұны іздеп келеді екен. Екеуі екі беттен бірін-бірі көрісімен — қарсы ұмтылысты. Етпеттеп біріне-бірі жақын келгенде "ырр", "ырр" етісіп, тістерін тигізіспей қағысып өтісті. Ашқарақ азулары сақ-сақ етті. Көксерек гүрілдеңкіреп, маңына көп дарытқысы келмей, әрлі-берлі ортқып түсіп, жылдам оралып, ашу шақырғысы келіп еді. Ақ қасқыр айнала қыңсылап бұның ізін иіскеледі. Аздан соң құйрық жағынан бір иіскеп, сирағын жалап өтті. Екеуін иістері табыстырды. Көксерек те айнала иіскеді. Бір-бір рет жақтарын жаласты.
Көсіліп алып сайға қарай салды. Екеуі де енді ширақ, қатты жортады.
Қора жанындағы дүңкиген сары жотаны құлдап тарта бергенде, қалың жүнді барқылдақ қара ала төбет сондарына түсті. Бұл Көксеректің жаз бойы ырылдасып өскен ала төбеті болатын. Қасқырлар бой салып қашқан жоқ. Ақ қасқырды алдына салып, Көксерек арт жағына онды-солды жалт-жалт қарап, ойға, тасаға таман түсті. Артындағы иттерді ілестірмек болып, үріп қуып келе жатқан ала төбет бұлар ойға түскенде тоқталуға айналып еді. Қалған иттер жота басында серейіп-серейіп тұрып қалып, сол арадан кәр жіберіп тұрған. Енді қара ала тоқтауға айналғанда, Көксерек бұрыла сала тап берді.
Ақ қасқыр да айналып жіберіп, ағызып келіп алдына түсті. Екеуінің бетіне шыдай алмай, жалт бере қашқан ала төбет құйрығы шошандап, барбандап бетке қарсы ұзай алмады. Ақ қасқыр бұрын жетіп жұлып кетті. Арты көтеріліп барып түссе де, ала төбет жығылмай қарсы қарап, ырылдап тұра қалып еді.
Сол кезде ғана бұларға жеткен Көксерек келе құлақ шекеден қауып түсіп, көз ілескенше қара аланы жұлып соғып, астына жұмарлап басып алды.
Қасқырдың екеуінің де жоталары дүңкиіп, жон жүндері үрпиіп алған. Ауыздары басында қалың жүнге толып-толып шықса да, артынан ыстық қанға, жұмсақ етке, сырт-сырт сынған сүйекке де араласты. Аяқтарының астында ойылып қалған қалың қар, бұрқ-бұрқ борайды. Жылы-жұмсаққа тұмсықтары кіріп алып, екеуі де өзге дыбыс шығармай, қорқ-қорқ асайды. Суық қар араласқан жылы тамақты қомағайланып, қылқ-қылқ жұтады.
Аяқтап келгенде екі санды екеуі ортасынан дар айырып жұлып-жұлып әкетісті. Аздан соң қара аланың қара табандары мен құйрығы ғана қалды. Одан басқа әр жерде шашылған жүндер ғана жатыр.
Екеуі айға қарсы қасқайып, қайтадан Қараадырға тартты. Алдына — Көксерек, артына соның ізімен ақ қасқыр түсіп, адырға кіре бере бір ық жартастың баурында екеуі бірдей аунап-аунап алды.
Осыдан соң екеуінің жұбы жазылған жоқ. Қасына серік ергеннен бері Көксерек зорайып қатты өсті. Аяқтары жуандап, жүндерінің бәрі де қалындап ұзарып, өзі жуан, өзі мықты көкжал болып алды. Қыс іші болса да жоны шығып, алқымы түсіп семіріп кетті.
Оның есебіне, белгілі атышулы екі қасқырдан Қараадырдың іші-тысындағы ел түгел көресіні көрді. Даладан қойшы алдынан қой тартып жейтін, жайлаудағы сиырға шауып, тайыншадан бастап, үлкен сиырға шейін жейтін — осы екеуі. Февраль, март кезінде үш-төрт түйе де желінді. "Кісіден қорықпайды. Әсіресе, бір көк шолақ бар. Қойды алып соғып жарып жатқанда, қасына сойыл-салым жерге келгенше қашпайды.
Даладағы қойға тигенде, әуелі біреуі келіп шабады, соған қойшы алданып жүргенде, бір жақтан келіп, екіншісі шабады" десетін болды.
Боранды, аязды түндерде бірен-саран қораға да түсіп көрді. Бір кедейлеу ауылдың қой қорасына түсіп, он шақты қойын жалғыз Көксерек өзі өлтіріп, құтылып шыққан уақыты да болды. Бірнеше ауылдың "қасқырмен таласуға жарайды — ер, сақ" деп жүрген әлденеше иттері де желінді.
Және шірет жасағандай, Қараадырдың қыстауларына кезекпен соқтығады. Бірер күн бір-екі ауылдың айналасында қатты қимыл қылып жүріп-жүріп, соның артынан бір жұма, он күндей бұл маңайда жоқ болып кетеді.
Оның есебіне, екінші, үшінші ауылдар әлгінің көргенін көріп жатады. Әр ауылдың тұстарында өздерінің көрініс беріп келетін қарауыл жоталары, жығылып келетін сай, өзектері бар. Торуға мезгіл таңдамайды: таңертеңі, түсі, түні — бәрібір. Күніне бір мардымды жем алмай, қанағат қылмайды.
Келгенде: ана кезең жақтан, анау шиден, ана қарағанды сайдан келеді десе, сол жерлерден айтқандай шығады. Бұлар айналдырып жүрген елдер малын шашау шығармай көзден таса қылмай, қия бастырмай-ақ сақайған болады. Бірақ күндіз-түннің бірінде неғылса да бір қапысы болмай тағы қоймайды. Көксерек дәл соған кез келгендей дап-дайын болады.
Қыс қатты. Қар қалың. Қасқырды қар көтереді. Атты көтере алмайды. Сондықтан талай рет ат жаратып, шоқпар қамдап, қуамын деген жігіттер болса да, ешнәрсе қыла алмайды.
Бір рет қана белгілі бәйгі жирен атымен Арыстанбек шығып, сондарынан түсіп еді. Оны адырдан адырға салып, адастырып кетті.
Маңайламайтын жерден, алыстан мылтық атып қорқытпақ болғандар да бар еді. Одан да жасқанбады. У салғандардың уларын да жемеді. Ол улардан иттер жеп, қырылып қалған уақыттар да болды.
Мұның бәрі екі қасқыр жайындағы Қараадыр елінің аңыз-әңгімесі еді. Соңғы бірер айдай бір ауылдың кісісі бір ауылға қатынасса, жиын болып көпшілік бас қосса, көп әңгімелері екі қасқыр жайында болатын.
Көксерек семіргенде, ірілеп өскенде — осындай даңқ, атақ ішінде семіріп, өсіп келе жатыр еді.
Осы күйлердің бәрімен қатар, Көксерек оңашада елсізде қатты ойыншы болатын. Түс кезінде, я таңертең бір малды тасада аунатып жеп алып, елсіздегі қашандау жатақтарына қайтады. Сондайда ақ қасқыр жүрістен талып келіп тынығып жатса, Көксерек айналасында қар боратады. Жүгіріп екпіндеп кеп тістеп өтеді. Басынан асып аунап түседі, кейде ақ қасқыр ырылдап тісін сақылдатып, құлағын жымитып, ашумен тап береді. Ондайда Көксерек те қатты қорылдап гүр-гүр етеді. Кейде секіріп кеп ақ қасқырдың желкесінен қапсыра тістеп алып, қысып тұрып-тұрып барып қоя береді. Екеуі осыдан әрі ұзасып барып таласпайды. Артынан Көксерек қайта ойнайды.
Күн жылына бастады. Бірнеше рет шағырмақ жақсы күндер болып, әр жердің қары тесілді. Ойдым-ойдым қара жерлер көріне бастады.
Жылы күн ұйқыны көп келтіреді, тамақтың артынан бойды көп сергітеді, етті шымырлатады. Ақ қасқыр да ойыншы бола бастады. Өзі келіп Көксеректі иіскеп, жалай беретін болды. Қайта-қайта Көксеректің үстіне артыла береді, ыңырсып тістелеп те қояды. Бой тартты... Екеуі қалың қараған арасында ұйығып та алды.
Көк молайып жаз шыққан соң, екі қасқырдан Қараадырдың елі сап болды.
Қараадыр сыртында елсізде екі үлкен ащы көл бар. Соның аралығындағы қалың шидің ішінде ескі ін болатын. Көксерек пен ақ қасқыр сонда. Жақын жерде — қамыс, одан әрі — көл. Қауіпсіз. Адам көзінен алыс жай, бастап келген — ақ қасқыр.
Бұл кезде Көксерек басқа жақтағы елді ториды. Ақ қасқыр ін маңында болады. Қамыс арасында көп құстардың жұмыртқасын жейді.
Бір күні Көксерек інге салып келіп, аузынан кесек-кесек құйрыктарды құсып-құсып тастады. Бірақ бұрынғы дағды бойынша ақ қасқыр қарсы шығушы еді. Оны істемеді. Көксерек ін аузын тырналап, шаң боратқан соң ғана сүйретіліп зорға шықты.
Ін ішінен жат иіс сезіп, Көксерек басы мен кеудесін сұғып "ырр" етіп барып, кішкене күйкі күшікті тістеп суырып алып шықты. Бұл бұны істегенде, ақ қасқыр арсылдап тап беріп еді. Көксерек сонда да тоқтамай, көк күшіктерді жерге жұлқып-жұлқып соғып, қабырғаларын кірт-кірт сындырып, өлтіріп тастады.
Бірақ бір емес, екінші, үшінші, тағы әлденешеуі пайда болды. Аяғында, жылыды. Күшіктерді жалап, иіскелеп, кейде қастарына да жатады. Ақ қасқырға жем таситын болды.
Аздан соң серігі қайта қосылды. Көп ұзап шықпайды. Сонда да талай жерге еретін болды.
Бір күні екеуі бір қозыны жеп келе жатыр еді. Індерінің үстінен көп үлкен жаулар кетіп барады екен. Қамыс арасына бүқты. Жау озған соң інге келді. Бір-ақ қана күшік қалған, бүралып тұра алмайды, арт жағын баса алмайды. Ақ қасқыр тістеп әкеліп қамысқа тықты. Екеуі қайтадан Қараадырға бет қойды. Жарысып, кезек-кезек озысып отырып келіп, даладағы қойға тиді. Түн баласында құлын жеді, тай жеді.
Тыным алмай баяғы іздерімен баяғы елді қайта қанқақсатты. Бұрынғыдан жаман құтырды...
Ақ қасқыр ойнамайды, қыңсылай береді. Жесе де, семірмейді. Кей уақытта жалғыз қаңғып кетеді. Көксерек артынан іздеп жүріп, зорға табады. Кейде Көксерек қатты жүріп кеткенде, бұл жүрмей тұрып та қалады. Көксерек қайта айналып келеді.
Кей уақыттар бір-екі күндер аш та қалысады.
Бірақ Қараадыр елі екі қасқырды ұмытқан жоқ. Әлде болса да сол екеуін көре береді. Енді жер кепті. Жазғытұрғы көкпен көбең семірген желқуық айғырлар қайта мінілді.
Бір күні зор қуғын болды.
Үш үлкен жау Қараадырдың ойында тобылғылы шұбардан шығарып алып, екі қасқырды сатырлатып, бастырмалатып қуып берді. Екі айрыла қашты. Ақ қасқырдың желіні түгел қатқан жоқ екен. Бәрі бірдей соның соңына қарай үңілді.
Көксерек еріксіз ойысып келіп, үшеуінің алдына өзі түсті. Екеуі қатар қашты. Беттері Қараадыр еді. Ерікке қоймай, жандай шауып, тауға жібермей қайырып алды. Ақ қасқыр ойға қарай қашты. Көксерек ерегісіп тауға қарай тартып еді.
Мұны біреуі ғана қуып, екеуі ананың соңынан кетті. Ықтиярсыз айрылып кетті. Артында жерді дүрс-дүрс басқан қатты тұяқтар бұны енді ақ қасқырға қоспады. Сонан соң бұл адырға кіріп, бір-екі бел асқан соң қуғыншыны адастырып, құтылып алды. Бірақ серігі жоқ.
Сонымен қуғын күні Көксерек түні бойы ақ қасқырдың ізіне түсіп жортып еді. Бір төбенің ойына келгенде иіс те, із де бітті. Серігінің иісі жоқ оның орнына ат, адам иісі мол білінеді. Ағып, ұйып қалған қан көрінді. Аз ғана иіскелеп, бір рет жалап дәмін де көрді.
Түн бойы көп-көп ұлыды, таң атқанша жер тарпып, шаң боратты, ыңырсыды, аунады. Ай астында әрлі-берлі сенделіп, көп аяңдцап жүрді. Қасыңда көлеңкесі ғана жүреді.
Тағы да жалғыз жортуылға түсті...
Жаз бойы жалғыз тіршілік етті. Ащы көлдің солтүстік жағын жайлаған бес-алты ауыл Көксеректен тағы да көресіні көрді. Күндіз келіп көл жағасындағы қамыста жатады.
Түн баласында бір ауылдың шуын бір ауылдікіне қосып, бықпырт тигендей қылады. Жаздай жеген қозы, бұзауының саны елу-алпысқа жетті.
Екі рет қуғын болды. Бірақ екеуінде де көлге түсіп кетіп, судың тап ортасына барып, дүңкиіп жатып алды. Саяз сулы, айналасы зор батпақ, батпақты ащы көл бұған үлкен қорған болып алды. Әсіресе, жаңбырлы, желді түндерде, ай қараңғыда, ақ жауындарда Көксерек қатты құтырады.
Түнгі ауылдың қорасына шапқанда күзетшінің айтағы, иттердің үріп тұрғаны — барлығы да бұған бөгет емес. Кей-кейде ара-түнде жарқ етіп, күрс беріп мылтық та атылады. Даусынан ғана біраз сескенеді. Азғантай ұзап кетеді де, ел тыныштала бергенде қайта соқтығады.
Жасынан бір күнде екі рет ас жеп ашқарақ болып үйренген Көксерек ауылға жақындап келгенде көзі тұнып, есі шығып кетеді.
Сондықтан ауылға тақай бере-ақ ағызып ат қояды. Қораны өрт шыққандай, жер сілкінгендей дүр-дүр еткізіп келіп, қақ жарып шыққанда, аузына кем болса бір-екі батпан құйрық ілінбей қалмайды.
Бұл жазда Көксерек қатты семіз болды. Алдақашан түлеген тақыр жүн күзелген жылқының жалындай қайратты, қатты. Денесінің толуы, бойының биіктеуі, қайратының молаюы — биылғы жыл ерекше болды.
Күздің ұзақ таңында бір дауылды қара түнде топ жылқыға араласып еді. Сонда қысырдың семіз асау тайын бастырмалатып қуып жетіп, құйрығынан алып табандап тұрып қалғанда, тай тапжыла алмады. Аз тырмысып-тырмысып тұрып, қоя беріп қалғанда—тай екпінімен барып тоңқалаң аса түсті. Сонда ағызып келіп бас салып алқымынан "гүрр" етіп қаба түскенде, тай көтеріп тұра алмай, Көксеректің астында ажал тапты.
Қайтадан қарлы, боранды қыс келді. Аязды, елсіз ұзақ далаларда аштық түндері басталды. Ашумен жер тарпып, қар боратып, көп ұлыды. Бір мезгілде ай астында ағараң-ағараң еткен көп топты көрді. Бұрылып бір жаққа қарай жалтарғанша, тасырлатып, қар боратып, қасына ағызып келіп қалыпты.
Бұлар: тілдері салақтаған, ауыздары арандай ашылған, жүгіріп келе жатқанда бәрі тегіс ырс-ырс етеді. Иістері Көксеректің мұрнын жарды. Қарсы аяндады. Қалың топтың алдында зор кәрі шолақ мұның жанынан "арс!" етіп желді қауып өтті. Көксерек те тұмсығы ашумен ыржиып, тістерін сақ-сақ еткізді. Екеуі қайта беттесіп келгенде біріне-бірі ұмтылмай, құр ғана жанасып қор-қор етіп, ырсылдап тұрды.
Артынан жеткен көп ақ қаншықтар Көксеректі айнала иіскеледі. Бір үлкен ақ қасқыр келіп жағын жалады, бұ да жалады. Бәрін иіскелеп алды. Үлкен көк шолақ қана иіскелеп жанасқан жоқ. Бәрі де аунап-аунап, қарды қауып-қауып алысты. Көксерек те соны істеді. Бұл қосылған топ жаңа ғана отардағы жылқыдан бір тайды жеп келе жатыр еді.
Бірігіп алып, адырға қарай жарысып жөнелісті. Бұл топтың саны — он шақты. Әзірге басшысы — көк шолақ. Қалғандары қаншық қасқырлар. Үшеу-төртеуі күшік, оның ішінде бір-екі арланы бар. Бірақ олар көк шолақ пен Көксеректен қаймығады, көп ойнайды. Үлкендерімен ырылдасып, таласпайды.
Көксеректі қаншық қасқырлар көп жағалайды. Топ ішінде Көксеректен күйлі қасқыр жоқ. Бойға, денеге бұнымен көк шолақ қана таласады. Оның мойны Көксеректен де жуанырақ. Жалғыз-ақ жотасы ғана бұныкіне ұқсамайды, мұндай дүңкиген күдір емес, жазандау. Шабысқа артық болса да, алыс-қа мынадай сенімді сияқгы емес.
Құтырынып шапқан мықгы, қомағай топтың бетіне ештеңе қарсы тұра алмады.
Боранды күні ығып келе жатқан қойға араласып, бет-бетімен бөліп-бөліп әкетіп, талай қойды жаралап, жеп, қырып шықты. Көксерек қосылғаннан бергі алғашқы шабуыл осы еді. Тамақты, емін-еркін араласқандықтан, әрқайсысы жеке-жеке, таласпай, қағыспай жесіп алды.
Қар қауып, аунап-аунап, тағы бірігіп алып, ілгері қарай салды. Артынан адам келіп айырып алған қойлардың талайы таусылып біткен, талайы жаралы. Әр жерде сирағы, бас жүні шашылып қалған көп жемтіктер көрінеді.
Топтанып келіп жылқыға да шапты. Бірақ қоңын ойып алған, жағын сындырып қалған тай болмаса, ешбірін жығып алып, емін-еркін жей алған жоқ. Көп жылқышы қуғын салып жегізбеді.
Бір күн, бір түн аштық болды. Далада, сары жотаның басында шуласып ұлып-ұлып алып, күнбатыс жақта түтіні шығып қарауытып жатқан ауылға қарай тартып берді.
Ел орынға отырар кезде ауылға қайтып келе жатқан екі-үш жылқыға келіп араласты. Жылқының екеуі қашып ауылға жақындап қалды да, біреуін Көксерек омбы қарға қамап кеп, белгілі әдісімен жығып алды. Кішілеу құнаншығар еді.
Бар қасқыр айнала тұра қалып, ашқарақ ауызды қойып-қойып жіберді. Алдақашан іші жарылған құнанның буы аспанға шығады. Қан-жын басы-көздерін жауып, жота жүндері үрпиіп, естері шығып асап жатыр.
Көксерек бұрынғы дағдысымен жемтіктің кеудесіне тұмсығын тығып жіберіп, жұлып асап жатыр еді. Желкесінен "ырр" етіп бір ауыз тістей түсті. Бұл орын көк шолақтың орны болушы еді. Жемтіктен басын суырып алып, көк шолақтың асылып тұрған аяғынан қатты тістеп алып, үстінен жұлып тастады. Екеуі де жемтіктен шығып, біраз гүр-гүр етісіп тұрып, қайтадан қызылға ұмтылысты.
Таласа-тармаса жесіп алды. Соңғы бір-ақ саны қалған уақытта күшік қасқырлар мен қаншықтардың көбі шығып кетіп, екі көк шолақ қана жемтікті жұлмаласып қалды.
Өзгелер бұлар жеп болғанша қарда аунап-аунап алды. Бірталайы төстерін қарға төсеп күтіп жатыр еді.
Жем бітті. Тағы да адырға қарай тартты. Топ алдында екі көк шолақ қатар жортады. Біріне-бірі жол бермейді. Бірінің алдына бірі түссе, тірсектерінен тістеп ырылдасып қалады. Азу тісінің бірі сынған көк шолақ ызалы, долы. Гүрілдеп сыздана берді. Екі күндей аш болысты.
Жылқы бұрынғы жерінде жоқ. Боран болған, қалың қар жауып, іздер де басылып қалған. Елсіз бір жарды жағалап келе жатқанда, кеуегінен шығып қоян қашты. Жардың екі жағына қақ жарылып бөлініп алып, ұмтылып қуды. Аздан соң қоян жардан шығып, Көксерек жаққа қарай далаға шыға, адырға беттей қашты. Бұл топтың алдында Көксерек еді. Қоянға жақындап келеді. Бір кезде төтеден ағындап жеке дара болып, көк шолақ ағызды. Қоянға жақындап қысып келіп, Көксеректің алдына түсті. Артқы қасқырлар шұбап алыста қалды.
Адырға кірді. Бірнеше төбелерден өтті. Көксерек кейіндеп қалып еді. Бір ылдида көк шолақ қоянды жұмарлап жатыр екен. Көксерек келе ауызды қойды. Екеуі жұлқысып тартысқанда қоянның басы мен кеудесі көк шолактың аузында кетті. Өзінде қалғанды қапаш-құпаш асап, Көксерек қайта тап берді.
Көк шолақ қоянның басын тастай беріп, арс етіп Көксеректі аяқтан ала түсті. Ойда қар борап, аяқтарының асты аткөпір болды. Шапшып келіп гүрілдеседі. Тістері бір-біріне сатыр-сатыр тиісіп, қарш-қарш шайнасады. Тікейіп шапшыған бойда ұстасып тұрғанда, Көксерек басын бұрып жіберіп көк шолақты құлақ шекеден ала түсті. Жасынан ауыл иттерінен үйренген әдісі еді. Аузы тиісімен жұлқып бұрап жібергенде, көк шолақ майысып барып астына топ ете түсті.
Жығысымен үстінен басып тұрып, құлақ шекеден ауызды жылжытып келіп, алқымға салды. Тамағынан қапсыра қысып буындырып алып, мойын сүйегін қырт-қырт шайнайды. Көк шолақтың аузы арандай ашылып, тынысы құрып, тыпырлауға шамасы келмей қалды.
Сол уақытта артқы қасқырлар топырлап келіп жетіп, көк шолаққа ауыз салысты. Былбырап аққан қызыл қанның иісі аш қарындарға мас қылғандай белгі берген еді. Шаптан, қолтықтан, жалаңаш төстен мықты, өткір тістер жұлқып-жұлқып тартқанда, көк шолақтың қаны жосылып ағып, ішінен бұрқырап бу да шықты. Бұл арада бар ауыз түгелімен жабылып кетіп еді. Аз уақытта көк шолактан будыраған жүн мен төрт табан ғана қалды.
Қалған топтың жалғыз даусыз басшысы Көксерек болды. Іздеп жүріп, отардағы жылқыны тауып алды. Тағы да атышулы тоғыз қасқыр деген даңқы шықты.
Күндіз-түні жылқышы атаулыны күзеттен босандырмай, сонда да дамыл бермей, тай-құнанды жеп тұрды.
Артынан ерген тобы аштық көрген жоқ. Бәрі де жонданып, құтырынып, мықты жүргіш болып алды. Шетінен Көксерекше батыл. Сол не істесе, соны істейді. Ара-тұра жылқыны тастап, маңайдағы ауылдарға да соғып кетеді. Тоғызы араласқан жерде сел қаптағандай, жау тигендей қылады. Ат, сиыр сияқты ірі қаралар бір-ақ жеммен таусылып, жоқ болып қалатын болды.
Бір уақыт керуен жолында да болды. Кешеден бері ас жемей, ашыққан, аяздаған уақыт еді. Жалғыз атты шаналы жүргіншіні қамады. Айналасына қар боратады. Біресе жолына барып жатып алады. Жартысы артына, жартысы алдына түсіп, қашпай, мезгіл сайын жақындап, аяң салып отырады.
Есі шыққан керуен аты жүре алмай қалған соң, айқай салып қашып еді. Атты топтарымен жығып салып талқандап, өлтіріп, талап жесе бастады. Топ осыған араласып жатқанда, Көксерек мұны тастай беріп, қасына бір-екі қаншықты ертіп алып, кісінің артынан қар боратып, бұрқыратып салып еді, жақындап қалғанда, кісі шошып жығылды. Бірақ алдарынан айқайлап, сатырлап шапқан аттылар шығып қалып, айырып алды.
Осыдан соң Көксерек қатты долы, ызалы болып, сызданып алды. Ырқына көнбеген күшіктерді, жүріске ере алмаған қартаң қаншықтарды кейде бас салып талап та тастайды.
Тағы бір ретте қалың шилі қорықта отырған бес-алты ауылдың үстіне келді. Күндіз болатын. Күн шаңытқан аяз еді.
Шеткі ауыл бұларды көріп қалды. Ши шетінде қарда аунап жатқанда бір түйе шықты. Үстінде кісі бар. Басына ақ оранған. Тура қасқырларға қарай жүрді.
Ат емес, қашпаса да болады. Бірақ түйе жақындап келгенде, бар қасқыр тұрып, далаға қарай ақырын бүлкектей берді. Топтың артынан Көксерек керенаулап зорға тұрып, қырыстанып артына қарап, ол да аяндады. Түйе бақырып қояды да, шудасы желкілдеп желеді. Бетті елсізге қарай түзеп қасқырлар бүлкектеді. Артында Көксерек.
Түйе бұрылып кетер деп, бақылайды. Бұрылмайды. Көксерек ашығып қалып еді. Дәмелене бастады. Біресе жортыңқырап барып, алдыңғыларға жетеді де бәрін тоқтатып, өзі жүресінен түсіп, түйеге қарап жатады. Түйе жақындап келгенде өзгелер жылжи береді. Бұл да артынан тұрып аяндайды.
Аяғында, ауылдан әбден ұзап шықты. Көксерек өзгелерді ілгері жіберіп, өзі бір күшік қасқырмен бөліне, оң жақ бүйірге қарай тартты. Түйелі қиыстап, топ пен бұл екеуінің аралығына қарай беттеді. Әлі де түйе бақырады. Иісі, дәмі қызықтырып, асықтырып барады. Көксерек түйенің артына түсті.
Бірақ әлі онша жақындаған жоқ. Түйе енді ақырын жүре бастады. Кейде тоқтап, алды-артына қарайды. Ақбас әрлі-берлі бұрылып қозғалақтайды.
Түйе токтағанда — Көксерек те тоқтайды. Тұрған жерінен қар боратып, тарпына бастайды. Сөйтіп кеп, бір мезгілде ағындап шауып, түйенің жанына жақындай келіп, қиыс өте берді.
Сол кезде түйе үстінен бір ұзын нәрсе шошайып созылды да күрс етті. Өлгенше қатты ащы дауыс даланы сілкіндіріп, шошытып жіберді. Бар қасқыр қар боратып ытқып, қашып жөнелді.
Күрс етіп жөтелген көк түтінмен қатар Көксеректің артқы бір саны шыж ете түсті. Әрі ыстық, әрі суық бірнәрсе қадалып шаншып қалды. Санын "арс" етіп қауып қалып, түйенің үсті тағы да сыртылдап қамданып жатқанда, бұ да ытқып қашып жөнелді.
Тоқталған жоқ, көп қашты. Бірнеше қырқадан, бір-екі жазықтан құлаш ұрып шауып өтті. Өзге қасқырлар бір бөлек, бұл жалғыз — бір бөлек.
Түйе қалып қойды. Жүгіріп-жүгіріп келіп, бір жартасты сайға кіре бере, арт жағы қиралаңдап барып құлап түсті. Жол бойы тоқтамай аққан қан әлін кетірді. Жарасының ауруын да жаңа тоқтар алдында ғана сезе бастаған.
Қыңсылап жатып санын жалайды. Қан шығады. Бір тұрады, бір жатады. Тұрғанда енді бір аяғын көтеріп тұрады. Үш аяғымен секектеп аяңдайды.
Арада бірнеше күн өтті. Осы сайдан шыққан жоқ. Ашығып бұралуға айналды. Бірақ аяғы ептеп басуға келді. Бір-екі қырқадан асты. Бір сайда үш-төрт ат жайылып жүр екен. Бұғып қасына келді. Шетте арықтау бір көк шолақ ат тұр еді. Тап беріп, қуып отырып, қалың омбыға әкеліп қамады.
Осқырып, қорқып тұрған атты алқымынан алып, бауыздап түсті. Санын жұлды, қоңын ойды. Омбы қардан шығармай тұрып, жығып алды. Тоя жеп алып, сайына қайтты. Күңде кешті күтеді. Түн болған соң, жемтігіне келіп, асын жейді.
Осымен бес-алты күн өтті. Қайтадан жоны шығып, тыңайып алды. Аяғы да әбден басуға келді.
Күдірейген жоталы, ашулы Көксерек тағы да жортуылға шықты. Белгілі жемтік біткеніне екі күн болған. Содан бері аш еді. Жорта-жорта, баяғы Қараадырдан шықты.
Түске жақын мезгіл еді. Жота-жотадан қарауыл салды. Желге тұмсығын төсеп, белгілі иіс күтті. Алыстан таныс иіс келіп, мұрнына жетті. Маңайға жалт-жалт қарап алып, қырдан-қырды, адырдан-адырды кезіп отырып, күнбатысқа қарай шырқап салды.
Көп іздеді. Аяғында, күн кешке жақындағанда, бір жотаның басында шошайған аттылы қойшыны көрді. Айналасында, сол төбенің бетінде қой шашылып жайылып жүр. Теріп жеуге шашқан шашудай. Бірақ жақында ауыл бар. Алыстан ағындап бет түзеді. Жалғыз-ақ қарасын көріп қалған қойшы айғайды салып, бұған қарсы шапты.
Қойшы үлкен емес, бала даусы шошытпайды. Қой дүркіреп үркіп, қойшыға қарай қашты. Қасқыр жақындап, бір қызыл қойға ауызды салғалы ентелеп келіп қалып еді, бағанадан айғайлап келе жатқан қойшы қасына кеп қалыпты. Еріксіз жалтарып бұрыла беріп еді, қойшы бастырып қуып жөнелді.
Бой салып қорқып қашқан жоқ. Содан ба, болмаса тегі жүйрік пе, әйтеуір боз ат бастырмалатып жетіп келіп, Көксеректің жотасына жеңіл ағаш сарт етіп тиіп қалды.
Сол-ақ екен, қарсы бұрылып алып, аттыға қарай "арс!" етіп шапшып қалды. Арандай ашылған ауыз бірдемені жұлып түспек еді. Ыңғайына бала тонының өңірі ілінді. Соны бөксеріп жұлып түскенде, боз ат осқырып атқып кетті.
Баланың шошыған айғайы шықты. Қасқыр артына айналып тап бергенде, мөңкіп жүрген боздан бала аударылып құлап түсті. Көксеректе кәзірде бұрын ешқашан білінбеген долылық, жайындық бар еді. Туғаннан бер


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Оразали знал, что безнадежно болен, слышал, как врач сказал жене: готовьтесь, перенёс три инфаркта, старость, ничего не поделаешь? Это был приговор. А его врач смешил: Ага,у вас жена молодая, долго жить будете! Пожилой мужчина отвернулся к стене, он не хотел умирать и не хотел жить, каждый раз испытывая страшную боль и каждый раз думая - пришел конец…
После смерти первой жены Оразали почувствовал себя сиротой, никто его так не опекал, как она. Он привык, что Куляш заботилась о нем, после ее смерти он долго стоял у платяного шкафа никак не мог подобрать галстук к костюму. Ему пришлось заново учиться жить, заниматься бытом и правильно распределять бюджет семьи. Некоторые говорили ему: «Повезло тебе, при твоей должности женишься на токал, парторганизация не придерется». Горько ему было слышать эти слова. Директор техникума, квартира – полная чаша, дети взрослые… Ему не до смеха было, в его возрасте остаться без половинки, что - лишиться опоры Он стал еще молчаливее, жена всегда ему делала замечание, прекрати хмуриться. Оразали ни с кем не мог посоветоваться, поделиться своими мыслями, не поймут, осудят.
Прошло много лет, но он никогда не забывал жену. С каждым годом он все больше испытывал к ней благодарность, за то, что она была рядом. И жалел, что не успел жене признаться, как она ему дорога и как он ее любит. Она была его крыльями, крепостью, в которой он чувствовал себя в безопасности, другом никогда не предавшим.
Мать восхищалась невесткой и относилась к ней, как к дочери, в благодарность за любовь к сыну. Родственникам она признавалась: « Я за него спокойна». С Куляш они прожили около тридцати лет, все житейские вопросы решала жена, воспитывала детей и работала с ним в одном техникуме. Ей было пятьдесят три года, когда после третьего инфаркта она скоропостижно умерла. После смерти жены жизнь для него потеряла смысл. Он сутками пропадал на работе, дочь с домработницей поддерживали уют в квартире. Друзья приглашали его в гости, хотели помочь ему устроить личную жизнь, он просил их не торопиться, подождать. А вскоре понял, ни одна красавица не заменит ему жены. Он с завистью смотрел на своих сотрудников, которые спешили домой, где их ждали жены. Он вспоминал прожитые годы и жалел, что мало уделял внимания семье. Годы без жены пролетели незаметно, в 1986 году после Декабрьских событий всех директоров учебных заведение коренной национальности уволили, младшая дочь вышла замуж, и тут взрослые дети решили, настала пора ему жениться. Обидно, никто из детей не предлагал поселиться в его доме, не было выбора, с годами дети от него отдалились, они крепко стояли на ногах, он им был почти не нужен. Отец нужен маленьким детям, неоперившимся подросткам, или взрослым детям-неудачникам которых до старости опекают родители. Обеспеченным и богатым детям отец не нужен. Внуки жили в другом городе и мало знали дедушку, а когда выросли, он стал им в тягость со своими нравоучениями. Страшно в старости оставаться одному. Теперь он жалел, что когда был моложе, не послушался друзей и не устроил личную жизнь, чем старее, тем труднее жениться. С каждым днем все невыносимее стало одиночество. Он вынужден был искать жену, его познакомили с Алмой. Она была умной, искренней и понимала, что женится он от безысходности. Любви между ними не будет…
Прошло более двадцати лет, а сердце не приняло другую женщину. Впервые за свои восемьдесят лет он не знал, что делать, как жить?» Он стал больным, немощным, в молодости привык за всех решать, помогать другим, долгие годы у него это получалось. А себе ничем не мог помочь…
После Декабрьских событий он быстро стал стареть, возможно, из-за того, что его выбросили из института, страшно в шестьдесят оставаться невостребованным…
С каждым днем он чувствовал, как стареет: тело, лицо, душа. Молодая жена уходила на работу, ей надо было зарабатывать пенсию, а он целыми днями лежал в одиночестве, и плакал. Дети с появлением молодой жены все реже звонят. Только себе он мог признаться, как разочарован в своих детях. Они с женой выполнили свой родительский долг: никто из детей не поблагодарил его, никто не торопился возвращать сыновний долг. Директорская семья относилась к местной элите, единственный техникум в небольшом городке - склады магазинов были открыты для его жены, вначале они сыграли старшему сыну свадьбу. Оразали считал, как отец он обязан о них заботиться, и помог им встать на ноги. Они получили хорошие должности, а в девяностые годы при приватизации лакомые куски недвижимости. Один приватизировал фабрику, другой административное здание в центре города. Оразали редко болел, а за ним незаметно кралась старость. Эх, если бы его предупредили, он бы нашел способ с ней бороться, а тут остался один на один с вечным врагом человечества. Дети, оперившись, все реже вспоминали отца, а разбогатев, разговаривали с ним барским тоном и замашки у них появились байские. Отца они презирали за то, что ничего не мог накопить, а то, что свои сбережения он потратил на них, помогал приватизировать объекты - забыли. Оразали даже радовался, что жена умерла, она бы не смогла пережить предательства детей, от всех он скрывал, как разочарован, и унижен… Всю жизнь он презирал слово «пенсионер». Ему казалось, что он никогда не будет пенсионером и презирал пожилых людей, считал - от безделья они болеют. Он выработал свою стратегию борьбы за жизнь и перестал доверять молодой жене. Алму было жаль ему, она чувствовала пренебрежение детей, потихоньку настраивала его против, и была, права, но родительский долг выше, предательства он не хотел соглашаться и прислушиваться к справедливым словам жены. От переживаний ему становилось хуже. Мужчина решил: надо попробовать побороться за жизнь, может что получится? Если честно - умирать ему не хотелось, он всю жизнь чего-то ждал, после смерти жены ждал, что в жизни его что-то изменится, после выхода на пенсию ждал, что его пригласят на работу. Мужчина решил поговорить со своим сердцем, попросить у него прощение, за то, что заставлял сердце страдать. Это он виноват, что оно стало болеть. Сердце у него было отзывчивое, доброе - после женитьбы оно очерствело, жена меняла не только внешний его облик, образ жизни, мысли, мечты. Она полностью завладела им и его сердцем. Оразали не хватало воздуха, он вышел на улицу, постоял, стало чуть легче - буду все делать, чтобы мы могли еще пожить – дал он обещание.
Однажды когда молодая жена ушла на работу, он подошел к зеркалу и стал себя разглядывать, как никогда где-то он прочитал, что к старости, человек становится похож на бульдога и согласился. Щеки у него обвисли, он стал ниже ростом, меньше в объеме и выглядел подростком. Впервые за много лет болезни он знал, что будет делать. Каждый день вспоминать счастливо прожитые годы. Он где-то прочитал - положительные эмоции лечат. В его жизни было много хорошего. Оразали с нетерпением стал ждать, когда жена уйдет на работу, вспоминал, записывал. Оказалось, у него в жизни было много хорошего. Свадьба, рождение одного, второго, третьего ребенка, защита диссертации, назначения, должности. Жаль, рядом нет человека, с кем можно было поговорить, поделиться. Это была борьба за жизнь или игра со смертью? От старых воспоминаний ему становилось легче, он постепенно стал самостоятельно вставать с постели. Время стало лететь быстрее, он повеселел и не выглядел мрачным. Жена не подавала виду и втайне готовилась к его смерти и удивленно спрашивала его: «Что ты делаешь? Молишься? С каждым днем ты выглядишь лучше и лучше». Он радовался, результат есть. Про себя Алма решила: муж поверил в Бога, оставшись один, наверное, молится, при ней стесняется, как никак- бывший коммунист. И одобряла, молодец, пусть живет долго! Он нужен ей, она привыкла, и даже полюбила его, вдвоем легче пережить испытания, которые им выпали. Оразали с ней не откровенничал, для него она была чужая. Если бы рядом была его первая жена, он бы рассказал ей, как разочарован, дети не оправдали его надежд. О боли, которая преследует его много лет, об одиночестве… Друзья признавалась: со старой женой стареть легче. Только рано ушла его жена, оставив его с тремя детьми в самое неподходящее для него время. Они с полуслова понимали друг друга, изучили привычки и были очень дружны. Недаром казахи говорят: «Ак жаулыгым касымда болсын». Если перевести, чтобы рядом жена была в белом тюрбане. В старину замужние женщины-казашки надевали головные уборы - тюрбаны - жаулык.
Куляш умерла, после учиненного скандала снохой-татаркой, решив отомстить свекрови за свои унижения, она выдала его тайну. У мужа твоего - есть любовница. Это был удар ножом в спину. Одна фраза негодяйки - стоила человеческой жизни. Куляш только успела, спросила: «Ты ее любишь, почему не сказал раньше?» Он испугался, пока искал слова-оправдания, жена умерла на его руках не получив ответа. Куляш ушла - обиженная и униженная. После ее смерти он ходил на могилу, просил прощение, скрыл от детей, что свело мать в могилу раньше времени, сноху пожалел, она валялась в ногах, ради внука просила не говорить мужу. Между ними существовал негласный сговор. Он пожалел сына и внука и себя наверное, чтобы не держать ответ перед детьми. Жаль, как мужчина не доверился сыну, он бы понял отца. Может, избавился от этой стервы. Такое прозвище ей дала жена. Он жалел Куляш, рано ушла в иной мир. Лучше бы он, а не она - мать нужна детям дочери-старшекласснице. После смерти дочь была рядом, училась в институте, выполняла работу матери убиралась, стирала, даже готовила как Куляш . Иногда ему казалось, что жена надолго уехала в гости к родственникам и скоро вернется. Когда Айгуля вышла замуж он впервые зарыдал, дочь уехала в Алматы а он остался один в огромной квартире Снохе -татарке он не смог простить смерть жены. Может поэтому он не любит ее детей, таких же, как она рыжих и наглых. Почему-то приезжая в гости они ведут себя по-хамски. Куляш была против брака сына. Альфия ей не нравилась, та нашла способ женить их сына на себе. Хитрюга забеременела, а потом пришла ее мать Фая такая же рыжая и наглая и потребовала сыграть свадьбу. « Я не дам дочь в обиду!» - С такими словами она разъяренная ворвалась в их квартиру «Опозорю вашу семью, твоего отца снимут с работы и с партии.» - пригрозила нахалка их семье. После свадьбы она не удержалась и похвасталась родственнице: «Это я предложила дочери окрутить сына директора!» Выйдешь за него, как сыр в масле будешь кататься – внушала она дочери. После свадьбы он видеть ее не хотел, а она приходила к ним со своими нравоучениями. Пока жена не сказала ей: «Мой муж работает на ответственной должности, прошу лишний раз его не беспокоить!»
После свадьбы сноха бойко забежала в их квартиру и заявила, что ей нравится спальня, здесь они будут жить. Свекровь выделила им его кабинет. Она специально купила им диван, чтобы собирать и разбирать его, таким образом, она решила вычеркнуть ее из жизни сына. Однажды Куляш плача рассказала: Альфия развалившись, спит на диване, а сын на полу, как собака. Пришлось кабинет превращать в спальню, тогда нелегко было приобрести квартиру сыну. Жена ушла из жизни оставив властвовать сноху в семье. И вторую сноху она не хотела и эта забеременев, стала полноправным членом их семьи. Он винил во всем сыновей и с досадой признавался жене: «Надо было разрешить им погулять, переспать с бабами, тогда бы они не женились на первой встречной!» А жена оправдывалась: во всем виновна твоя должность. Они не могут себе позволить то, что позволяют сыновья твоих преподавателей. За всю совместную жизнь ни одна их снох не работали, благодаря тому, что мужья подсуетились, приватизировали крупные объекты - жили богато, младшая дипломированная сноха свысока смотрела на старшую необразованную, считая, что жизнь удачно сложилась. А мужа упрекала, что живет плохо могла найти побогаче. Ах, если бы из жизни не ушла Куляш они бы вместе стали искать, где он ошибся? Только ей мог он довериться рассказать, как одинок. После того, как его отправили на пенсию, кончилась жизнь. Сразу замолкли телефоны, он стал невостребованным, работа заменяла ему семью, в техникуме он находился до вечера - дома никто его не ждал. Он был верен работе, отправлялся пешком, чтобы не торопясь обойти свои владения. Сотрудники с досадой говорили: что не сидится ему дома, с утра на работе. Он помнит, как его провожали на пенсию, было сказано много пустых, ненужных слов, он был уверен, что его оставят. Новый директор говорил, что завидует ему, наконец, он отдохнет. Оразали мягко поправил его, отдыхать ему не хочется, жена умерла, что будет делать он один в квартире. Но Арман Сагинович не торопился предоставлять ему работу. Оразали решил пора на отдых, а потом тишина стала мешать ему, он стал задыхаться в квартире. С годами он понял, что никому не нужен. Всем его родственникам и знакомым нужна была его должность. В девяностые годы старший сын упрекнул его: что остался он ни с чем. Времена изменились люди стали другими. А может всегда были такими? Просто для некоторых пришло их время. Может, рассказал бы он Куляш, что впервые встретил необыкновенную женщину, полюбил ее, только не мог осмелиться, не хотел разводиться. После смерти жены он не позволил себе жениться на ней. Она оказалась непорядочной женщиной всем знакомым рассказывала о связи и ее разговоры дошли до снохи. Жена верила ему, она работала с ним в одном учреждении и была в курсе всех дел - так надо для тебя! И прерывала все его разговоры о смене работы. Потом как-то она призналась, что наладила агентурную сеть, знала все новости и настроение преподавателей. Он старался меньше ее слушать, она была властной и жесткой. Во время приемных компаний, он приходил уставшим, тогда заранее готовились к любым мероприятиям и непрекращающиеся собрания изматывали его. Особенно горком, вот де была вся власть, перед ними он стоял по стойке смирно и чувствовал себя мошкой, которую в любой момент могу прихлопнуть. Любил ли он Куляш? Любил, как мать детей, друга, а та осталась в его памяти как страсть, запомнилось ее тело - внешность забылась. Оразали улыбнулся, у него немного было женщин, но каких!
Куляш следила за его гардеробом, утром сама подавала накрахмаленные рубашки и каждый день меняла галстуки, он послушно подставлял шею и укомплектованный уезжал на работу. Она успевала объездить все базы и склады, выбирала самое лучшее и вечером хвалилась обновами. В квартире стояла роскошная мебель из натурального дерева, вся в зеркалах. Столовые и чайные сервизы «Мадонны» разных цветов были ее страстью. Куляш обожала красивую посуду, красивые вещи, глаза ее блестели после очередной приобретенной покупки. По глазам он определял, не уснет и не успокоится пока не купить понравившуюся вещь. Жена – директора единственного техникума в городе была привилегированной особой. Воспоминания о жене вызывают в нем теплые чувства, потеряв ее, он плакал, и одиночества такого не ощущал - была работа, дети. Врачи Куляш в юности поставили неутешительный диагноз, они уверяли его, что его жена больна, и достойна, быть вписанной в книгу Гинесса, с таким диагнозом до пятидесяти лет не доживают. А она прожила 53 лет, вы – замечательный муж, создали хорошие условия, поэтому она прожила, может на десять лет дольше – успокаивали его врачи. По- хорошему, он не виноват, его сестра на похоронах с завистью говорила: «Как сыр в масле каталась, и умирать не обидно!» А тетя позлорадствовала: «Таким как раз умирать не хочется!» Покойнику завидуют – промелькнула мысль. Жена не любила его родственников старалась от них держаться подальше. «Опять пришли, сколько у них детей!» - восклицала она. Он пробовал ее успокоить, а она шепотом его просила: «Прекрати помогать. Они неблагодарные!» Почему так она говорила он и не понял. Всех родственников племянников и родню, он устраивал учиться. К стыду учились они плохо, приходилось ругать, никто, закончив учебу, так и не сказал: спасибо. Права была Куляш, не стоило им помогать. Все оказались неблагодарными, через мать он передавал родственникам свои претензии, но никто его не слушал. Многочисленная родня перестала общаться, как только он лишился должности. Иногда забегали, если кто-то из их чад не мог сдать экзамен, он сухо встречал и просил его не беспокоить, не может он теперь влиять на преподавателей. Тогда мамашки обвиняли его: из-за тебя детям ставят плохие отметки, мстят. А он в душе возмущался, некоторые преподаватели забыли о существовании директора Оразалы Ахметовича и навряд ли мстили. Врач разрешил ему каждый день совершать небольшие прогулки, он уставал, потом прогулки стали длительными, воспоминания менее приятными. Интересно, вопрошал - Оразалы есть ли абсолютная формула счастья? И в чем она заключается? Мои сыновья счастливее меня, один живет в трехэтажном, а другой в двухэтажном особняке в центре Алматы оба - хорошие бизнесмены. Не все у них гладко, случаются неприятности, у них ужасные жены - жирные, высокомерные, ленивые. Они этого не замечают. Живут как при капитализме: гувернанки, садовник, домработница, кухарка. Вот и вернулись к тому, от чего сбежали почти сто лет назад.
Почему я стал изгоем? Когда? Все разом от меня отвернулись. Кто виноват? Я сам? Он решил ответить для себя на эти вопросы, оставшись без работы и друзей. Были ли у него друзья? вроде были. А где они сейчас? Исчезли, а можно сказать, разбежались, как тараканы. Первые полгода ради приличия приглашали в гости. Как-то он их пригласил, трое не пришли якобы забыли. Он никогда не надеялся на друзей и на родственников, только на себя. Из болезненной ситуации будет выбираться сам - без помощи таблеток и врачей. Он - одинокий старик. Оразали подошел к зеркалу без майки оттуда, на него смотрел бледный изможденный пожилой человек, с мешками под глазами, распухшим от болезни лицом. С годами он стал худеть, плечи потеряли форму, обрюзгший живот не украшал его не атлетический трос. - А если это все облачить в хороший костюм получится ничего мужчина - подмигнув своему отражению, сделал он вывод. Впервые он смотрел на себя, до этого он боялся своего отражения: ко всему привыкает человек и к измене внешности – подумал он. Как бы я хотел вернуться в прошлое, только это несбыточные мечты меня не красят. Принимай себя, какой есть! И живи, сколько можешь! Вот сегодня я впервые поступил по-мужски, не стал жалеть себя, а принял вызов судьбы. Что меня ждет, сколько мне осталось жить не главное? Главное умереть с достоинством, не гнить и не ждать смерть, как избавление. Хватит лежать развалиной! Хочу умереть достойно. Он вспомнил, как в детстве верил, что есть загробный мир. Бедная Куляш, что от нее осталось. Меня похоронят рядом с ней, он построил мазар – склеп, молодая жена несколько раз спрашивала: где тебя похоронить? С Куляш или отдельно? А может построить мазар на нас двоих? Он делал вид, что не понимает, хотел воссоединиться с первой женой, а Алму будет неприлично хоронить с ними в одном мазаре. А потом жалел ее и думал, какая разница? Ты молодая – говорил он жене тебе рано умирать.
Оразали как книгу перелистывал свою жизнь и пришел к выводу. Жизнь человека – книга с каждым годом количество прочитанных страниц увеличивается. И ему, как читателю хотелось бы перечитать некоторые интересные главы. Значит, неплохим был я человеком, если есть что читать. Думал ли когда Оразали о старости? Каждый раз он спраштвает себя, честно говоря - никогда. Он не обращал внимания на стареющих людей, только когда старость пришла к нему, он оказался неподготовленным к встрече. Кажется, недавно он содрогнулся, зеркало безжалостно показало его сущность. А теперь привык. Молодая жена равнодушно наблюдала, как он стареет. А может, не замечала она вышла за него немолодого.
С чего начались его беды? С декабря 1986 года, когда молодежь вышла на площадь выступила против диктата Москвы. В душе он им сочувствовал, но ничего не мог и не хотел делать, ему оставалось совсем немного до пенсии. Он думал только о себе. Как выкрутиться в непростое время. Не потерять должность. Мучает ли его совесть? Иногда. Особенно его поразили слова сыновей: если бы не твоя должность, мы тоже вышли бы на площадь… Если бы не твоя должность - говорила жена, и теперь повторяли дети. Как ему хотелось сказать: если бы не моя должность. Вы бы не катались, как сыр в масле. Если бы не моя должность, никто не подал бы вам руки. Он молчал и думал, что был ли хорошим отцом, мужем, дети никогда не узнают его тайну. Он потерял с детьми какую-то родственную нить, может тогда, когда умерла Куляш и дети один за другим вылетели из семейного гнезда. Алму ему порекомендовали его друзья. Старая дева, никогда не была замужем, он удивился, когда она согласилась стать его женой. Чужой мужчина из другого города. Она рисковала, когда шла за него замуж. Потом созналась - устала от одиночества. Оразали чувствовал, как молодая жена страдает. Раньше он не обращал внимания на старых дев, по работе приходилось сталкиваться - обозленные, глупые они не умели лавировать, делал все грубо, как будто обухом били. Полюбил ли, он, ее за эти годы? Прошло двадцать лет, раньше она его раздражала, а потом он стал заставлять себя принимать ее такую, какая она есть. И жизнь стала налаживаться. С первой женой он прожил, когда был на пике славы. Они приехали из Алматы в этот провинциальный город, он стал директором единственного учебного заведения. Тогда были другие времена, они были знаменитостью в этом городе, их приглашали в гости, на юбилеи и свадьбы. Они сидели на почетном месте. Все было у них - хорошая квартира, мебель, хорошая одежда. Куляш была интересной женщиной не красавицей. Он любил жену, врачи предупреждали у нее больное сердце уезжайте, они уехали из алматы, и сердце у нее стало меньше болеть. Она родила ему трех детей двух мальчиков и девочку . Позже он вынужден был поменять местожительство, уехал из провинциального города и сыновья сложились, купили ему приличную квартиру в другом городе, сыновний долг они выполнили. Их жизнь складывалась удачнее, оба закончили московские вузы, смогли устроиться в южной столице и разбогатели. Редкие приезды заканчивались ссорами они ненавидели его новую жену. Упрекали его. Как он женился на ней? А ему хотелось спросить: а был ли у него выбор?
В его возрасте на ком женишься? Он ненавидел слово пенсионер - это приговор. Оразали успокаивает себя, я прожил неплохую жизнь, много повидал, с делегациями посещал Европу, встречался с пенсионерами, у них после пенсии жизнь только начинается, а у нас заканчивается. Везде пенсионерам полагается приличная пенсия, медицинская страховка. Оразали ушел с минимальной пенсией. Он отдавал жене деньги, она бурчала: мало, в душе он наделся, что в этом большом городе коллеги-директора пригласят его на работу, а они разом забыли о нем. Никто не приглашал в гости даже родственники, живущие в одном городе, перестали с ним общаться. Он раньше не верил, что имеет значение не человек, а должность, которую он занимает. Оразали решил от безделья написать книгу, написал за три года. Это были хорошие годы он был занят, книгу приняли плохо, оказывается в нынешнее время книги пишут по -другому. Надо было начинать с благодарности. Мужчина понимал, книга не принесет ему известности, он был хорошим специалистом, своим трудом хотел принести пользу Казахстану. У нас чиновники не читают книг, у них нет времени и желания, вырученные деньги он положил в банк. Молодая жена хотела, чтобы на эти деньги они съездили куда-нибудь, про себя он знал, что эти деньги сослужат ей хорошую услугу. Оразали не хотел умирать, он хотел жить, только не чувствовать себя раздавленным червем, и уйти с достоинством. В отличие от своих братьев всю жизнь пьющих и меняющих работу, как перчатки он оказался не у дел, никому стал не нужен. Мужчина не любит рассматривать фотографии, их у него много он бы их уничтожил. Он ненавидит свое тело, свою походку свое лицо. Какой дурак сказал, что старость прекрасна. Она никого не украшала ни мужчин, ни женщин. Оразали почему-то вспомнился рассказ Гайдара «Горячий камень». Неужели в ХХ1 веке не придумано лекарство от старости? А хотел бы он начать жизнь сначала? Сколько лет ему нужно? Пятьдесят? Пятьдесят лет старшему сну. Сорок пять младшему. Я не имею права на их возраст. Если бы дети слушались меня, я предостерег бы их, рассказал, как тяжело быть старым, только они не слушают меня. Они и слушать меня не станут них уже свои внуки. Даже погода влияет на мою жизнь. Каждый выпущенный спутник, вызывает боль в сердце, поднимает давление, приходится вызывать врача. Он представил, как умрет и никогда не увидит голубого неба, города, солнца, людей. Вроде ничего ценного не осталось в этой жизни. Он вспомнил Алму - вот ради кого надо жить! Молодая жена пошла на курсы массажа, чтобы делать ему массаж, она была немного странной, но выполняла добросовестно обязанности жены, научилась хорошо готовить, следила за его внешним видом. Он был нужен ей, она была простушкой и рассказывала, как боялась его храпа, долго училась гладить рубашки, у нее не было вкуса. Этому она не научилась, а он требовал, а потом махнул рукой. С каждым годом он чувствовал себя лучше, прогулки на свежем воздухе улучшили цвет лица, походка стала легче. Алма радовалась, скоро она выйдет на пенсию и они вдвоем будут ходить в гости, на прогулки. Оразали вернулся домой из магазина, купил кефир и хлеб. Утомился, прилег. Он увидел голубое небо, белые, кружевные облака, изумрудную зелень, было красиво и радостно. Он увидел себя молодого и красивого, а рядом на даче, стояла Куляш - молодая и красивая. Оразали пошел быстрой походкой, он хотел попросить у нее прощение, признаться в любви, и боялся, что она уйдет, Куляш смотрела на него и улыбалась. Впервые за двадцать пять лет после ее смерти он был счастлив, его лицо озарила улыбка, морщины исчезли, он с улыбкой лежал в постели, тело было холодным.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Шокан Алимбаев
Бебе в пробирке

Рассказы –

Шокан Казбаевич Алимбаев
Бебе в пробирке

Сараев прибыл в Алма Ату утренним поездом и, едва устроившись в гостинице, стал сразу разыскивать Бупегалиева. Прежде всего, по справочнику он сверил домашний адрес и телефон профессора и позвонил ему. Ответа не последовало.
Он позвонил еще раз, и в телефонной трубке опять раздались длинные дребезжащие гудки, прерываемые короткой паузой. Сараев опустил трубку и, собравшись, вышел из номера. У подъезда он сел в такси и поехал к Бупегалиеву. Дома его не оказалось. На звонок вышла пожилая русская женщина.
В одной руке она держала тряпочку из зеленой замши, которой, видимо, собиралась вытирать пыль с предметов в комнате, другой поправляя повязанный только что фартук, спросила:
– Вам кого? Бекена Аскаровича? Он уехал в лабораторию.
Заметив, как Сараев взглянул на ее руку с замшевой тряпочкой, она улыбнулась.
– Мы, соседи, все уговариваем Бекена Аскаровича жениться. Но он не слушает нас. Вот и приходится помогать, кто как может.
Она улыбнулась еще раз, потом серьезно спросила:
– А что передать Бекену Аскаровичу?
– Передайте, что к нему приезжал Сараев. Он знает меня. Впрочем, я, наверное, и сам увижу его.
Сараев попрощался и, спустившись к подъезду, сел в машину.
– Институт экспериментальной биологии. Лаборатория.
Таксист дернул рычаг, и «Волга» плавно понеслась с места. Расположившись на заднем сиденье у окошка машины, Сараев думал о профессоре. Один живет… Еще не женился, значит. Двенадцать лет прошло с тех пор, как у него умерла жена, а он все один. Видно, такой же аскет, каким был и раньше. Сараев вспомнил, как они, аульные друзья и однокурсники Бекена, женили его, и улыбнулся… В тот год они, двое аспирантов университета и двое студентов зооветеринарного института, приехали в Баян Аул на каникулы. Бупегалиев, молодой, но видный ученый, слыл надеждой и славой аспирантуры. Красивый и стройный, в костюме отличного покроя, он выглядел больше чем элегантно и мог даже показаться франтом. Но франтом он не был и часто отрицательно отзывался сам о своей привычке тщательно и с иголочки одеваться. Единственным недостатком его была небольшая хромота. Он слегка прихрамывал на правую ногу, и этот маленький физический дефект, почти совсем незаметный для окружающих, был для него источником мучительных и болезненных страданий. Чтобы как то скрыть хромоту, Бекен всегда носил с собой красивые инкрустированные трости. Он был достаточно привлекателен и без тросточек: аульные девушки при встрече не раз заглядывались на него. Но Бекен не замечал этого. Он много и увлеченно говорил о науке, о возможностях и перспективах биологии, которую изучал серьезно еще с первого курса университета. По его словам, биология была чуть ли не праматерью всех наук. «Вы только подумайте, – говорил Бекен, – как объяснить, например, то, что из сравнительно просто устроенной оплодотворенной яйцеклетки в течение короткого времени развивается исключительно сложный живой организм? Как объяснить это удивительное явление природы?» Но друзья и однокурсники Бекена лишь посмеивались над ним: к чему, мол, эти философские дебри? Займись лучше лирикой, Бекен. Заметив, как он становился поразительно застенчивым и неловким около девушек, они решили однажды подшутить над ним. Вернувшись в аул в этот раз на каникулы, они выбрали Айшу, самую красивую и бойкую девушку из тех, которые заглядывались на Бекена, и от его имени пригласили ее на свидание. От лица девушки об этом же сообщили Бекену. Место встречи назначили в овраге, поросшем мелким кустарником. Бекен отправился на свидание, ободряемый бесконечными хлопками и советами друзей. Но вскоре, прихрамывая, прибежал обратно. Он где то потерял трость и весь был счастливый и возбужденный. Друзья с любопытством обступили его и стали расспрашивать. Но смущенный Бекен молчал и не отвечал на вопросы. Так ничего и не узнав, раздосадованные и разочарованные друзья разбрелись по домам. Эта история не пропала бесследно для Бекена. Позже он женился на Айше и счастливо жил с ней, пока двенадцать лет назад она неожиданно не скончалась от родов. Ребенка не удалось спасти. Вскоре умер от болезни и единственный сын Бупегалиева Касым. Тяжело переживал эту утрату профессор. И без того замкнутый, он совсем уединился, оборвал все знакомства и отдался только науке. Как же выглядит он теперь, этот муж науки?
Сараев с нетерпением ждал встречи. Приблизив лицо к окошку, он вдыхал густой, наполненный истомой воздух и смотрел на город. Мимо проносились высотные дома, выстроенные в его отсутствие. Шесть лет уже не был в столице Сараев. Занятый своими исследованиями по улучшению породности овец в онтогенезе, он никуда не выезжал из области. Живописный Баян Аул он не хотел променять ни на какое чудо на свете.
Машина свернула вправо и по проспекту Ленина понеслась в горы. Из за густой зелени и высоких серебристых тополей не видно домов. С гор стремительно одна за другой тянутся в город машины, груженные яблоками. Кузовы их переполнены.
Сараеву вдруг удивительно сильно захотелось попробовать яблока, большого и красного, так и брызжущего соком. «Где и в какой стране, – думал он, – еще встретишь такое чудо город, эту густую непролазную зелень, эти серебристые тополя, под которыми в арыках бежит прозрачная снеговая вода Тянь Шаня, эти холмы, обремененные садами, эти арчу и ели, восходящие к вершинам снежного Алатау? Мекка зимнего спорта, Мекка красоты земной, родина астробиологии и теперь еще такого открытия эмбриологии». Сараев задумался. Очнулся он от толчка. «Волга» затормозила и остановилась. «Приехали», – сказал паренек и, отпустив руль, откинулся на сиденье. Сараев открыл дверцу, не без труда вынес грузное тело и рассчитался с шофером. «Волга» круто развернулась и понеслась вниз, в город. Сараев осмотрелся. Он еще не был в этом здании с тех пор, как институт обосновался здесь. Старый корпус его находился в городе. Маленький, невзрачный, он стоял, затерявшись за невысокими и густыми деревьями. Новый был большим, четырехэтажным, из стекла и железобетона.
Левое крыло плавно закругляется и придает зданию спокойный и строгий вид.
Невдалеке начинаются холмы и овраги. Склоны их облеплены колхозными садами.
Сараев еще раз окинул взглядом эту панораму и вошел в подъезд. В первой же комнате, куда он обратился, ему сказали, что лаборатория Бупегалиева находится наверху. Поднявшись на третий этаж и пройдя в конец левого крыла, Сараев остановился перед большой дверью, обтянутой черной блестящей кожей.
На графитовой табличке написано:
Лаборатория доктора биологических наук профессора Б.А.Бупегалиева
И чуть ниже:
ВХОД ВОСПРЕЩЕН
Сараев открыл дверь и, пройдя небольшой коридор, попал в просторный зал. По обеим сторонам его, на многоярусных полках, было расставлено множество аппаратов. Над одним из них в углу, с зародышем кролика, беседовали трое молодых людей. Один из них, высокий и броской внешности, заметил Сараева и пошел ему навстречу. Быстро взглянув на ученого и узнав его, он поздоровался и вежливо спросил:
– Вам Бекена Аскаровича?
Сараев слегка кивнул головой.
– Пойдемте, я покажу вам, – сказал юноша и пошел впереди.
Пройдя несколько комнат с техническим оборудованием, они очутились в другом зале. Здесь стояли аппараты с эмбрионами обезьяны и человека. Большинство из них были мертвые, судя по маленьким черным крестикам на стеклах колпаков.
Здесь же возвышались пустые матовые установки, предназначенные для больших эмбрионов. У одной из них стоял красивый мужчина средних лет, в элегантном костюме и с золотым пенсне. Слегка опираясь на тонкую инкрустированную трость, он внимательно смотрел, как двое молодых людей осторожно переставляли одну из больших установок. Подождав, пока они справились с трудным делом, Сараев подошел к профессору и поздоровался с ним по старому казахскому обычаю:
– Ассалам агалейкум, Беке…
Ученый обернулся и увидел Сараева.
– Азат… Как ты очутился здесь?
Профессор обрадовался. Лицо его осветилось сдержанной радостью. Молодые люди переглянулись и вышли.
– Я приехал для отчета о результатах исследований, Беке… Воздействие на зародыши овцематок в онтогенезе дало удивительно большие результаты… Да, о чем это я говорю? – спохватился Сараев. – Я приехал сегодня, Беке, прямо из Баян Аула. Все живы и здоровы в ауле. Часто вспоминают вас и жалеют, что вы никуда не выезжаете из Алма Аты. Все родственники и аксакалы передают вам привет. «После дорогого Каныша у нас остался Бекен… Правда, аллах запрещает создавать в чертовой колбе людей, но молодым виднее», – говорят они.
Профессор молчаливо слушал. Карие глаза его, окаймленные дугами широких и черных бровей, смотрели недобро. С трудом оторвавшись от каких то мыслей, он мрачно произнес:
– Аксакалы передают привет, говоришь? А я то думал, что угодил им… – Недобрые огоньки снова мелькнули в его глазах.
Сараев внимательно посмотрел на друга. Да, он сильно изменился за эти годы.
Посеребрились виски. Карие глаза, которые в молодости были неотразимы, смотрели сейчас враждебно и утомленно.
«Три месяца этого дьявольского напряжения, – сочувственно подумал Сараев. – Невольно скрутишься…» И вслух добавил:
– Я внимательно следил за вашими опытами, Беке. Прогрессивная общественность Запада сравнивает их с тем страшным ударом, который в XVI веке был нанесен церкви гелиоцентрической системой мира Коперника. Эта оценка – наша национальная гордость, Беке… Кстати, покажите мне этот нашумевший эмбрион.
Профессор вздрогнул и непонимающе посмотрел на друга. Потом, видимо, смысл слов, сказанных Сараевым, дошел до него, потому что он горько улыбнулся и концом своей трости указал на большой инкубатор из плексигласа. Сараев подошел к нему и стал рассматривать эмбрион. Он был уже довольно большой.
Его непомерно развитая голова, маленькое сморщенное личико, на котором неопределенными пятнами намечались глаза, зачаточные ручки и ножки, толстая пуповина, соединявшая его крохотное тельце с искусственной плацентой, вызывали какое то странное чувство фантастичности явления. Это существо с намечающимися уже признаками пола казалось удивительно уродливым, хотя Сараев отлично знал, что ничего уродливого в этом трехмесячном эмбрионе не было.
– Он… он двигается?
– Двигался. – Профессор мрачно улыбнулся. – Но теперь он никогда не будет двигаться…
Сараев вопросительно посмотрел на профессора. Глаза его сверкали странным огнем.
– Уже сутки, как я оборвал его жизнь, вчера, на рассвете… Еще никто не знает об этом… – упавшим голосом проговорил Бупегалиев. Лицо его побледнело, острые скулы обозначились резче.
– Вы остановили свои опыты, Беке?… Не может быть!…
Профессор не отвечал.
– А ваши исследования? А наука? Разве вы забыли, что от вас с нетерпением ждут конца ваших исследований? – невпопад сыпал от волнения Сараев. Он не мог еще постичь всю суть происшедшего факта.
– Основные цели наших исследований достигнуты успешно, Сараев. – Профессор нахмурил лоб, сдвинул густые брови, и в эту минуту его аскетическое лицо стало неумолимо суровым. – Да, достигнуты успешно, Сараев, – жестко повторил он. – Эмбрион жил и развивался в течение трех месяцев. Ни в одной лаборатории мира не достигнуто еще ничего подобного. Реальной стала возможность получать неограниченное количество зародышевых тканей для пересадки на человеческие организмы любого возраста. Открылись перспективы уничтожения наследственных и врожденных уродств еще в эмбриогенезе.
Появилась надежда преждевременной борьбы с такими страшными болезнями, как рак и лейкемия. Наконец стало возможным регулировать пол возрождающегося к жизни зародыша. Разве не хватит для меня и этих исследований? – Профессор с укором взглянул на друга, и где то далеко в глубине его карих глаз мелькнуло что то похожее на горечь.
Сараев подошел к другу и положил ему на плечо большую тяжелую руку.
– Ничего я не хочу от тебя, Беке, – мягко и, как всегда, внушительно произнес он. – И на твоих старых друзей я, быть может, больше всех радуюсь твоему открытию. Но этот триумф мог быть в десять раз больше, если бы не эта досадная оплошность. Вы же знаете, Беке, сколько усилий стоило Хертигу и Рокку лишь только зафиксировать оплодотворение женских яйцеклеток? А каких трудов стоило Петрову и Шеттлзу довести их до стадии морулы? Вы затратили столько усилий, достигли, наконец, того, что эмбрион стал жить, и вдруг, почти у самой цели, оборвали жизнь развивающегося зародыша. Чем можно объяснить этот странный и парадоксальный поступок? Как вы решились оборвать жизнь этого трехмесячного беззащитного ребенка? Какие способности вы убили под этим рельефным и великолепным лбом?
Если бы вы были ученым зарубежного мира, Беке, за один лишь эксперимент религия и ее многочисленные апостолы мгновенно накинулись бы на вас. Против вас был бы начат судебный процесс по обвинению в разной ереси, наподобие той, что вы открываете «фабрики по производству детей». Совсем недавно из Италии пришло сообщение. Печатный орган Ватикана «Оссерваторе Романо» заявляет: «Человеческая жизнь есть дар божий, и мы должны относиться к нему со священным благоговением». Можете представить себе, какую возню поднимут завтра эти гнусные лицемеры, восклицая, что преступно давать жизнь зародышам, но вдвойне преступно лишать их ее? Ибо даже зародыши имеют душу, как об этом сказано в церковном каноне 1918 года.
Мы должны показать миру, в том числе и Ватикану, превосходство нашей советской науки. Но что мы скажем завтра ученой общественности мира? Скажем, что из за минутной слабости, из за сентиментальных мыслей профессора Бупегалиева мы оборвали жизнь зародыша и остановили опыт уникальной ценности? Это мы скажем завтра нашим ученым коллегам?
Бупегалиев поднял усталые глаза и тихо произнес:
– Мы скажем им, что в питательной среде отсутствуют красные кровяные тельца и развитие эмбриона приняло уродливый характер…
– Допустим, Беке… А как мы ответим перед собою за то, что убили этого маленького и курносого мальчика?
– Азат… – Голос Бупегалиева дрогнул, потом снова выровнялся, словно натянутая струна. – Напрасно ты так обвиняешь меня, Азат. – Профессор поднялся с места, прихрамывая, прошелся по лаборатории и, насмешливо взглянув на Сараева, раздельно произнес:
– Никто и никакой суд не вправе обвинить меня в жестокости по отношению к этому эмбриону. Никому из друзей моих и коллег неведомо, как я любил и оберегал его. Я наделил его здоровой и сильной наследственностью. Каждый день, не зная ни сна, ни отдыха, я проводил в бесконечных расчетах, надеясь соединить все элементы, необходимые для его развития, и выбрать, таким образом, самый лучший и самый счастливый вариант из тысячи возможных. Долго и терпеливо я наблюдал, как из неопределенного эмбрионального облака образовался сперва сгусток, а потом и бесформенный комочек живого тельца. А когда он задвигался, о, как я обрадовался, когда он задвигался! Я утроил свои усилия. За своим покойным сыном я не ухаживал так, как ухаживал за этим маленьким человечком. Целые дни, забыв о своем звании доктора, я хлопотал и проводил у инкубатора, как счастливая молодая мать проводит целые дни у колыбели своего ребенка. Я боялся, как бы он не заболел. Я боялся, как бы он не стал гением идиотом, подобно американским близнецам братьям Джорджу и Чарльзу, обладающим феноменальной памятью, но не способным усвоить даже простейшей арифметики. Я следил за каждым граммом вводимой в инкубатор жидкости, за каждой сотой долей температуры его маленького тельца. Любуясь его большой головкой и рельефным лбом, его маленьким носиком и миниатюрными ручонками и ножками, я видел его в своих мечтах уже взрослым и сильным, талантливым и красивым. Я хотел, чтобы он владел всем: гением, богатством, славой, могуществом – всем, что только может дать жизнь выдающемуся человеку. Я хотел дать ему счастье, недоступное для смертных. Я хотел сделать его самым счастливым существом на свете. Но я ошибся, Сараев! – Профессор остановился, потрогал свой крутой лоб, словно стараясь разгладить его, и снова продолжал: – Уже сейчас миллионы людей на земле с напряженным вниманием следят за ним и за этими опытами по выращиванию человеческого эмбриона в искусственных, лабораторных условиях. Его зачатие люди считают едва ли не восьмым чудом света. Все ждут его рождения, и оно, конечно, ни для кого не осталось бы тайной. Имя первого человека, рожденного в искусственных, лабораторных условиях, произносилось бы во всех странах, на всех языках и наречиях. «Бебе в пробирке» назвали бы его острословы французы, «бэби в бутылке» отозвались бы англичане, или просто «человек из инкубатора», как сказали бы другие. Шаг за шагом, в течение всей его жизни эта слава неотступно преследовала бы его. Каждое движение его, каждый порыв этого несчастного существа омрачался бы ею. Вы представляете, какая это страшная и странная слава? А завтра, когда он вырос бы, стал взрослым и спросил у меня, а кто его родители и где они, – что я ответил бы ему? Ответил бы, что его папа и мама – это пробирки и колбы или форсунки и инкубаторы? Это я сказал бы ему? – Профессор остановился и перевел дух. – Нет, я никогда не решился бы произнести эти слова… Три месяца эта мысль изо дня в день и по ночам преследовала меня, пока вчера я не покончил с ней… и убил моего бедного и любимого мальчика… – Профессор кончил. Лицо его исказилось от какой то внутренней боли. Беспомощно оглядываясь вокруг, он зачем то достал платочек и стал вытирать им свое пенсне. Потом, прихрамывая на правую ногу, он подошел к креслу, к которому была прислонена его тонкая инкрустированная трость, и, взяв ее, направился к выходу.
Осунувшийся и побледневший, постаревший в эти месяцы на целые годы, он совсем не походил сейчас на прежнего Бупегалиева, гордого, надменного и сильного аристократа в науке. Казалось, он и хромал сейчас больше…
Растерянный и озадаченный, Сараев смотрел ему вслед, не в состоянии уловить сейчас ни одной своей мысли. Профессор остановился перед массивной кожаной дверью, открыл ее левой свободной рукой и, сильно прихрамывая на правую ногу, вышел.
Сараев остался один в лаборатории. Он еще ничего не мог уяснить себе. Почему профессор так разволновался? Разве он сказал ему что нибудь особенное? Разве не говорил Сараев всегда правды своим друзьям и ему, Бупегалиеву? Профессор ушел и даже забыл пригласить его домой, его, Сараева, своего старого друга, который так хотел увидеть и который так искал его… Сараев бесцельно посмотрел на многочисленные стеклянные колыбели, разложенные на столах, на огромные матовые установки, так и не дождавшиеся большого ребенка, и остановился взглядом на мощном инкубаторе из плексигласа. Внутри его в питательной жидкости плавал мертвый ребенок. Он застыл в неподвижной, скрюченной позе, из которой ему уже никогда не суждено было разогнуться.
Машинально скользнув взглядом по его ручонкам и ножкам, по его маленькому сморщенному личику, словно силившемуся выкрикнуть что то, Сараев неожиданно вздрогнул. Стремительная, как молния, мысль обожгла ему мозг и так же неуловимо исчезла. Как он не догадался раньше? Как он не понял этого раньше?
Этот большой и безжизненный эмбрион был, несомненно, сыном его, уже седеющего профессора…
В этот день профессор не только остановил опыты. В этот день он потерял своего последнего сына.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Шокан Алимбаев
Формула гениальности

Шокан Алимбаев
Формула гениальности

Великая мечта. Даже слишком великая для мечты.
Автор

ПОЯСНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ КАЗАХСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

Ага – почтительное обращение к старшему, дословно: брат.
Алтыным – золото мое.
Байбище – дословно: старшая жена.
Балам – сынок.
Баурсаки – кусочки пресного теста, сваренные в кипящем жире.
Бесбармак – казахское национальное блюдо.
Дастархан – скатерть.
Джайляу – летние пастбища.
Кайнага – брат мужа.
Карагым ау – светик мой.
Куман – медный кувшин.
Курт – сухой овечий сыр.
Мыркымбай – нарицательное имя недалекого и нечистоплотного в нравственном отношении человека.
Сурпа – мясной бульон.
Торь – самое почетное место в юрте.
Тундук – верхний полог юрты.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Много дерзновенности в следующих словах: Истина, над которой напрасно трудились величайшие мастера человеческого познания, впервые открылась моему уму. Я не решаюсь защищать эту мысль, но я не хотел бы от нее и отказаться».
Кант, Иммануил

1

В эту ночь Наркес стоял перед своим Рубиконом. Шагая по кабинету, он уже в сотый раз обдумывал во всех деталях эксперимент, который ему предстояло начать завтра. Этого дня он ждал долгие годы. Как же теперь удастся провести его?
Высокий и худой, ступая веско и с достоинством, Наркес был погружен сейчас в свои мысли. Длинноволосый, в розовой рубашке, придавшей мягким и выразительным чертам тонкого и бледного лица необыкновенную чистоту и одухотворенность, в белых джинсах, он выглядел намного младше своего возраста, хотя ему и было уже тридцать два года. Только слишком смелый и твердый взгляд и свободные движения, исполненные большой внутренней силы, говорили о том, что он давно уже не юноша. Медленно меряя шагами комнату и машинально окидывая взглядом длинные ряды книжных шкафов из красного дерева со статуэтками над ними, стопки книг, лежавшие прямо на ковре на полу, он думал о своем.
Собственно, в сеансах гипноза, которые начнутся завтра, почти нет ничего необычного. Благодаря могучему влиянию на психофизиологические процессы организма на молекулярном и субмолекулярном уровнях, возможности изменять нормальные и патологические состояния его в больших амплитудах, гипноз давно используется для борьбы с разными тяжелыми недугами, для устранения кратковременных болезненных состояний и для целенаправленного усиления психики и общего состояния организма человека во многих областях медицины, в промышленности, космонавтике, педагогике, спорте, исполнительском и композиторском творчестве и других сферах человеческой деятельности. Необычной была только цель этого эксперимента: воздействуя гипнотическим внушением на индивидуальные способности пациента, стимулировать и резко усилить их, несмотря на то, что всей своей биохимической структурой организма он не готов к этому. Нелегким был для него путь к этим сеансам. Прежде чем приступить к ним, он много лет работал над проблемой усиления доязыкового мышления у животных. Все его «поумневшие» в результате экспериментов мыши, крысы, кошки, собаки стали сенсацией в мировой науке. После них он перешел к обезьянам, достиг положительных результатов в работе и с ними, но по некоторым соображениям воздержался от их обнародования. Он провел на приматах большое количество опытов, постепенно совершенствуя свой метод и мастерство. Последний из них закончился трагически. Операция на мозг была – сделана обезьяне по кличке Джама. Через несколько месяцев она стала особо выделять Наркеса из числа всех сотрудников, работавших с подопытными животными. Едва он появлялся в питомнике, где содержались все обезьяны, как Джама начинала радостно скулить и бегать в вольере, глядя на него блестящими преданными глазами и одновременно усиленно жестикулируя пальцами рук. Наркес долго не придавал этому значения, считая это обычной привязанностью, животных к людям, которых они видели чаще других. Но однажды, когда он вошел в питомник, Джама поспешно вскочила с места, припала к решетке вольера, снова отбежала и села на пол, усиленно жестикулируя. Наркес старался понять смысл того, что она пыталась ему объяснить. Джама перестала вдруг жестикулировать, подбежала к решетке и, скуля, тщетно старалась просунуть голову между толстыми железными прутьями. Она была явно чем то обеспокоена. Наркес подошел к ней и погладил ее голову. Джама тут же обеими руками схватила его руку и стала осыпать ее благодарными поцелуями. Наркес старался освободить руку, но обезьяна крепко держала ее. Тогда он с усилием выдернул ее и, слегка покраснев, невольно посмотрел по сторонам. Но никого из содержавших питомник рабочих в помещении не было. Он быстро вышел наружу, пытаясь уйти от наваждения. Что за напасть? Неужели обезьяна полюбила человека и по своему проявляла свою любовь к нему? В тот же день, чтобы полностью удостовериться в своей догадке, Наркес приказал рабочим поместить Джаму в отдельной клетке и впустить к ней огромного самца гориллу. Джама с яростью набросилась на него, и ошарашенный самец, вступив сперва в схватку, вынужден был потом отступить и убраться из клетки. После короткого яростного поединка Джама грустно и укоризненно посмотрела на него. Наркес приказал рабочим снова поместить обезьяну в вольер и поспешил выйти из помещения, чтобы освободиться от неприятных ощущений. Это была его великая победа как ученого. Не оставалось никаких сомнений в том, что возросшее мышление обезьяны отвергало представителя своего вида и стремилось к высшему индивиду. В то же время было совершенно очевидно, что чувство, которое она питала к нему, выходило за рамки простой привязанности и за рамки простого инстинкта. После этого открытия, которое потрясло его, Наркес стал все реже и реже бывать в питомнике. Во время его редких посещений Джама уже не делала ему прежних знаков, но стала почему то хиреть, постепенно все больше и больше. Ветеринары, осмотревшие ее, не нашли никаких признаков болезни. Однажды один из рабочих, ухаживавших за животными, пришел к нему в кабинет и сообщил, что подопытная обезьяна при смерти. Наркес вошел в питомник. Джама лежала на полу, истощенная до последней степень и полностью лишенная сил. При виде его она слабо шевельнулась и из глаз ее, смотревших на него печально и преданно, медленно потекли крупные слезы. Последними усилиями она протянула сквозь решетку Наркесу руку. Наркес присел на корточки и погладил ее своей рукой. Джама тихо заскулила и тут же на глазах у него испустила дух. Этот трагический случай надолго прервал его опыты. «Зачем он идет против природы? Зачем он идет против ее возможностей и ее естества? – спрашивал он тогда себя. – Разве мощное усиление мышления обезьяны и максимальное осмысление и приближение ее чувств к человеческим не обернулось для нее трагически? Потому что это превысило границы мышления, установленные природой для этого вида. Имеет ли он право превышать границы человеческого разума, установленные для каждого индивидуума его генотипом – типом наследственности и, в частности, генетикой его интеллекта? Не обернется ли это для человека так же трагически, как и для Джамы? Не обернется, потому что в случае с обезьяной было превышено мышление целого вида, а усиление способностей людей будет варьировать их сознание в пределах одного вида», – размышлял Наркес.
В необходимости открытия некоего универсального принципа стимуляции и усиления человеческих способностей, своего рода формулы гениальности, его убеждало множество явлений. Величайшие мыслители всех времен и народов постоянно сетовали на уровень развития своих современников и время от времени выражали робкую надежду на то, что когда нибудь в далеком будущем будут найдены какие либо пути повышения способностей человека. Но долгие тысячелетия человеческой истории это было лишь призрачной надеждой и призрачной мечтой. И только теперь настало время претворить эту мечту в явь, совершить, быть может, самое большое за всю историю науки открытие. Резко активизировать способности человека, воздействуя на центры тех способностей, которые он проявляет, дать ему возможность стать полноправным творцом этого мира, настоящим властелином Вселенной – это ли не грандиознейшее открытие и не оно ли нужно людям больше, чем все другие открытия за всю долгую историю человечества? В самом деле, сколько человеческих судеб было загублено только потому, что людям не хватило самого главного – способностей, силы интеллекта и производных от них – воли, упорства, дерзания? Сколько больших и малых несбывшихся надежд и несбывшихся свершений было похоронено по этой причине?
Если эксперимент, который он задумал, окончится успешно, то одаренность перестанет быть случайной игрой природы, результатом редкого или редчайшего сочетания генов в зависимости от ее величины. Отныне человек будет сам управлять своими способностями, вызывать из небытия ту их разновидность, которая ему понадобится. Человечество резко повысит свою интеллектуальную мощь, необходимую для решения тех грандиозных задач, которые поставят перед ним цивилизация будущего и исследования внеземных миров. Эпоха эта будет нуждаться в гигантах мысли и дела, и она получит их. И надо сегодня браться за решение этой проблемы, самой грандиозной, которая когда либо вставала перед человеком, Медленно меряя шагами комнату, Наркес подошел к невысокой и широкой стеклянной витрине, стоявшей рядом с письменным столом у окна. В левой части ее лежал раскрытый диплом и золотой значок лауреата Ленинской премии. В правой части витрины лежал раскрытый Нобелевский диплом. Тут же под стеклом в футляре тускло светилась Большая золотая Нобелевская медаль. Наркес перевел взгляд на стол. Он был завален бумагами, журналами, книгами, международными авиаконвертами с зарубежными штемпелями. Словно охраняя весь этот покой и хаос, на бронзовой подставке по обеим сторонам старинной высокой чернильницы, вытянув перед собой мощные передние лапы, лежали два больших бронзовых льва. «Правильно ли я выбрал пациента для эксперимента? – думал Наркес, разглядывая львов. – Не ошибся ли в нем? Пожалуй, нет». Он повернулся и так же медленно пошел в обратную сторону.
У него было несколько кандидатур, давших согласие на участие в уникальном эксперименте. Из всех их Наркес, почти не раздумывая, остановился на одной. Ему сразу понравился этот высокий, смуглолицый и симпатичный юноша с небольшими глазами и с нежным девичьим именем Баян. Несмотря на внешнюю юношескую застенчивость, в нем чувствовалась какая то твердость духа, та внутренняя сила и упорство, без которых невозможно обойтись в сложном будущем эксперименте.
Наркес многократно беседовал с Баяном, объясняя ему суть предстоящего опыта, все его значение и ответственность, и каждый раз оставался доволен им. Юноша постоянно и настойчиво повторял о своем согласии. Было получено и согласие его родителей, Батыра Айдаровича и Айсулу Жумакановны Бупегалиевых. Баян был студентом первого курса математического факультета Казахского государственного университета. Преподаватели характеризовали его как хорошего студента. Наркес дал возможность Баяну сдать зимний семестр и отдохнуть до конца каникул. Юноше семнадцать лет. Он сделает из него большого математика. Пока он берет пациента с обычными способностями, чтобы больше гарантировать успех эксперимента. Позже он докажет, что талантливым можно сделать человека и весьма умеренных способностей. Все знают, что уникальной человеческой личности соответствует уникальный биохимический комплекс. Но никто не знает, что, сделав индивидуальный биохимический комплекс уникальным, можно получить уникальную человеческую личность. Наркес был уверен в успехе эксперимента, ибо он ничем не отличался от тех многочисленных сеансов гипноза, которые проводили он и его сотрудники в клинике при Институте экспериментальной медицины, которым он руководил. Суть их оставалась прежней. Слово было громадным созидающим фактором управления высшей нервной деятельностью. При многократном целенаправленном внушении оно влияло на течение циклических процессов в организме, на биологические ритмы человека и способствовало возникновению новых феноменов в его физиологической природе. Надо провести десять сеансов, чтобы раз за разом закреплять и развивать действие гипноза на глубины сознания и психики. Сперва он затронет некоторые психофизиологические процессы, потом по принципу цепной реакции постепенно подчинит себе все функции организма. Мозг в этих прямых и обратных причинных связях с организмом как самая уникальная саморегулирующаяся система будет постоянно перестраивать свою работу, пока не достигнет своего должного устойчивого состояния и не станет еще сильнее и боеспособнее. Сможет ли он теперь получить результаты, на которые надеется? Оправдаются ли его надежды?
Правда, он не поставил в известность о предстоящем эксперименте академика – секретаря биологического отделения Академии наук Карима Мухамеджановича Сартаева и ни словом не обмолвился о нем в плане научных работ за этот год. Иначе он и не мог поступить, ибо при чрезмерно большой внешней любезности и дружеском участии при встречах Карим Мухамеджанович очень плохо относился к нему. История эта длилась уже долгие годы. Семь лет назад Наркес получил Нобелевскую премию за монографию «Биохимическая индивидуальность гения». Несколько позже – Ленинскую премию за работы по усилению доязыкового мышления у животных. Все это не нравилось Сартаеву, считавшему себя первой величиной в биологической науке в Казахстане. По своей специальности Карим Мухамеджанович был биохимиком, и область его научных интересов довольно близко соприкасалась с областью исследований молодого ученого. Шесть лет назад Наркесу предложили должность академика секретаря биологического отделения Академии наук, от которой он отказался, потому что хотел быть в гуще научных поисков и экспериментов, которые велись в Институте. Это и было главной причиной того, что Карим Мухамеджанович недолюбливал Наркеса, считая его единственным серьезным претендентом на свое место. При первом и втором избрании Наркеса в академики Сартаев выступил с блестящей речью в его поддержку, но каждый раз тайно голосовал против. Оглашение результатов второго тайного голосования вызвало смех у присутствующих, ибо всем было ясно, кому они принадлежали. «Многомудрый муж» полагал, что в большом числе академиков голос его останется не узнанным. Долгие годы он не прекращал тайную борьбу с молодым ученым. Был слишком хорошо осведомлен о всех делах в Институте. А вот через кого – Наркес никак не мог понять этого. Если бы не поддержка президента Академии Аскара Джубановича Айтуганова, его дела обстояли бы несколько сложнее, потому что Карим Мухамеджанович был одним из асов общественной жизни Академии. Непостижимая инертность его мышления упорно не желала считаться с мировой славой Наркеса и его трудами. Это был удивительный, но далеко не таинственный феномен человеческой психологии. «Ничего, обойдется, – жестко думал о Сартаеве Наркес. – До тех пор, пока он будет гнуть свою линию, пользуясь служебным положением, до тех пор он не услышит от меня ни одного доброго слова. Понимание это нужно ему, а не мне. Что касается меня, то я могу согнуть в бараний рог не только Сартаева, но и всех сартаевых, которых когда либо встречу в своей жизни. Конечно, принимать всю эту историю близко к сердцу не стоит. Кому то надо двигать науку вперед, а кому то – цепляться за полы одежды идущего впереди. Все в порядке вещей. Так что беспокоиться здесь особенно нечего».
Наркес еще раз вспомнил о своих последних наставлениях медсестре, которой предстояло продежурить ночь в послеоперационных палатах, в одной из которых находился Баян. Вроде все учтено. Теперь можно и отдохнуть. Дома все давно уже спали. Наркес взглянул на часы: было половина четвертого. Он вышел из кабинета, прошел в темноте по широкому длинному коридору и на ощупь открыл дверь спальни. Войдя в нее и осторожно продвигаясь в темноте, Наркес нажал кнопку светильника на арабском столике у своей кровати. Комната осветилась слабым зеленоватым светом ночника, вылитого в форме тяжелой виноградной грозди, свисавшей с лозы. Шолпан и трехлетний Расул сладко спали. Разобрав свою постель, Наркес взял со столика будильник, поставил стрелку на половину восьмого утра, завел его и лег спать. Но спать не хотелось. Помимо воли одолевали мысли о предстоящем эксперименте. Забылся Наркес где то под утро.

2

Проснулся он от звона будильника. Шолпан и Расула в комнате не было. Энергично потянувшись в постели, встал и Наркес. Когда он вышел в коридор, Шолпан, открыв дверь, выводила одетого Расула на лестничную площадку, чтобы отвести его в садик. Мать на кухне готовила завтрак. Наркес не спеша умылся, осушил лицо широким и длинным махровым полотенцем и прошел в зал. Тут пришла Шолпан: садик, в который ходил Расул, находился рядом с домом.
Через некоторое время мать позвала их к столу.
– Ну, как спал, Наркесжан? – спросила она сына, зная, что он поздно лег ночью.
– Вроде выспался, – ответил Наркес.
Шолпан налила себе чай и стала завтракать. Лекции в институте иностранных языков, где она работала преподавателем французского языка, начинались в восемь с половиной часов утра. Наспех выпив две пиалы чая и вставая из за стола, она обратилась к Наркесу:
– Ну, дорогой, желаю, чтобы все у тебя прошло удачно.
Наркес молча кивнул. Оставшись с матерью, они не спеша позавтракали, беседуя на темы, далекие от предстоящего эксперимента. После завтрака Наркес стал собираться на работу. Оделся, подошел к зеркальной стене в коридоре. Внимательно посмотрел на свое отражение. Лицо не выглядело утомленным, несмотря на бессонную ночь.
Наркес надел пальто, обернул шею широким красным шарфом и натянул меховую шапку. Увидев в зеркале мать, наблюдавшую за его сборами, мягко улыбнулся.
– Желаю тебе удачи, – напутствовала мать, провожая сына до двери. – Позвони, если выберешь время.
– Постараюсь, – улыбнулся Наркес и вышел.
Погода на дворе стояла чудесная. Было начало марта. Ярко светило солнце. В последние дни очень потеплело. И хотя грязный, ноздреватый снег на улицах и на тротуарах еще не таял, но чувствовалось, что весна не за горами.
Немного пройдя перед домом, Наркес оглянулся. Мать стояла у окна. Только она одна знала, какой путь прошел он до сегодняшнего дня, до сегодняшнего эксперимента.
В январе у них умер отец. После смерти отца Наркес привез мать из родных мест в Алма Ату, надеясь, что с ним ей будет легче, чем с другими детьми. Все еще не пришедшая в себя полностью после тяжелого потрясения, вызванного смертью мужа, она находила время думать и о нем, Наркесе. Кто измерит всю глубину материнской любви? Наркес махнул матери рукой и, пройдя немного в глубь двора, спустился в подземный гараж. Через несколько минут из подземелья мягко выкатилась длинная белая «Балтика», плавными и обтекающими формами похожая на огромную гоночную машину. Наркес выехал со двора, свернул на улицу с широкой аллеей посередине и через некоторое время выехал на проспект Абая.
В Институт он приехал к девяти. Не поднимаясь к себе, сразу же направился в клинику, расположенную тут же, во дворе. Поднявшись на второй этаж, прошел к послеоперационным палатам. На посту пожилую русскую женщину сменяла молоденькая девушка казашка. Поздоровавшись с медсестрами, Наркес спросил:
– Анна Николаевна, как Баян спал ночью?
– Спал хорошо, Наркес Алданазарович, и чувствует себя неплохо. Жалоб никаких нет, – добавила она.
– Хорошо, – поблагодарил Наркес.
Тут подошел Капан Кастекович Ахметов, опрятно и модно одетый сухощавый мужчина среднего роста лет тридцати семи восьми. Он работал заведующим лабораторией экспериментальных исследований биополя человека и был одним из лучших психоневрологов Института. За ним прочно укрепилась репутация экстрасенса и весельчака острослова.
– Сперва было слово, – шутливо, как всегда, и высокопарно произнес он знаменитую фразу.
– Сперва было деяние, – скорее серьезно, чем шутливо, ответил Наркес.
– И слово предшествовало деянию…
– Сказанное слово уже было деянием, – невозмутимо парировал Наркес, готовый отразить сколько угодно словесных Выпадов.
– Сдаюсь! – улыбнулся Ахметов, Они крепко пожали друг другу руки.
– Ты позволишь мне присутствовать сегодня в исторический момент на историческом сеансе? – с улыбкой и по дружески спросил Капан Кастекович.
– К сожалению, нет, – медленно и твердо, как всегда, ответил Наркес. – На этот раз учебного представления не будет. Эксперимент очень сложный, буду проводить его наедине с пациентом.
– Желаю удачи. Я думаю, что все будет хорошо.
– Спасибо.
Ахметов отошел.
Наркес вышел из клиники и, пройдя широкий двор, вошел в здание Института. Поднявшись на лифте на четвертый этаж, прошел в свой кабинет. Юная девушка в приемной, сидевшая за секретарским столом, слегка приподнялась с места при его появлении.
– Здравствуйте, Наркес Алданазарович, – серебристым голосом произнесла она.
– Здравствуйте, Динара.
Девушка поступила на работу недавно, после окончания школы, и очень гордилась тем, что работала рядом с великим ученым нейрофизиологом.
В кабинете Наркес снял верхнюю одежду, прошел к столу и, нажав на кнопку, вызвал секретаршу.
В дверях показалась Динара.
– Всем, кто будет меня спрашивать, говорите, пусть звонят попозже. Я в клинике и буду очень занят.
Девушка молча кивнула и вышла.
Наркес решил собраться с мыслями перед необычным сеансом. Через двадцать минут он вышел из кабинета и пошел в клинику. На втором этаже он остановился около поста дежурной медсестры и попросил ее привести Баяна Бупегалиева из одиннадцатой палаты в кабинет гипноза. Затем пошел по коридору дальше. У двери с табличкой «Тихо! Идет сеанс гипноза!» остановился, открыл ее. В комнате было как всегда затемнено. Кровати, заправленные чистыми простынями, с чистыми наволочками на подушках, ласкали глаз белизной и уютом. У каждой кровати стояли невысокие и небольшие по объему аппараты для электросна. На них лежали полукруглые никелированные пластины с металлическими присосками. Наркес достал из шифоньера, стоявшего в углу, белый халат, надел его и присел на стул у небольшого столика. Сделал какие то пометки на бумаге. Неслышно отворилась дверь, и в кабинет вошли медсестра и Баян. Медсестра молча взглянула на Наркеса, докладывая без слов, что поручение выполнено, и также молча вышла.
Войдя в затемненную комнату с белоснежными простынями на кроватях, в которую не проникал ни один звук из внешнего мира, Баян сразу почувствовал себя в атмосфере покоя. Наркес подошел к нему и негромко, шутливо спросил:
– Ну, как, спать не хочешь?
Юноша принял шутку и мягко покачал головой.
– Это ничего, – так же негромко произнес, улыбаясь, Наркес. – Ложись вот на эту кровать, – указал он на ту, которая была поближе. – Верхнюю простыню сними, потом накроешься ею.
Он подождал, пока юноша разулся, снял верхнюю курточку больничной униформы, вытянулся на кровати, накрылся сверху белой простыней, подтянув ее к подбородку, и сказал:
– А теперь постарайся расслабиться.
Юноша закрыл глаза, стараясь лучше расслабиться, и в то же время внутренне приготовился к священнодействию.
– Повторяй про себя словесные формулы, которые я буду тебе говорить, – сказал Наркес и негромко, но требовательно стал медленно произносить:
– Я совершенно спокоен.
Юноша повторил про себя формулу.
– Я хочу, чтобы моя правая рука стала тяжелой.
Через несколько секунд добавил:
– Хочу, чтобы моя правая рука стала тяжелой.
Юноша непроизвольно пошевелил под простыней правой рукой.
Наркес не стал делать ему никаких замечаний и по прежнему негромко и монотонным голосом продолжал:
– Чтобы моя правая рука стала тяжелой.
– Моя правая рука стала тяжелой.
Юноша, все больше и больше успокаиваясь, медленно повторял про себя словесные формулы.
– Правая рука стала тяжелой.
Юноша чувствовал, как медленно тяжелеет рука.
– Правая рука тяжелая.
Наркес знал, что все тело и особенно конечности юноши налились тяжестью.
– Я совершенно спокоен.
– Я хочу, чтобы моя правая рука стала теплой.
– Хочу, чтобы моя правая рука стала теплой.
Юноша почувствовал, что рука начинает теплеть.
– Чтобы моя правая рука стала теплой.
– Моя правая рука стала теплой.
Тепло медленно разливалось по всей руке.
– Правая рука стала теплой.
– Правая рука теплая.
Правая рука Баяна вся стала теплой.
– Я совершенно спокоен.
– Сердце бьется спокойно и ровно.
Состояние покоя все больше и больше охватывало юношу.
– Сердце бьется спокойно и ровно.
Негромкий и требовательный голос властно подчинял сознание. По ровному дыханию юноши Наркес видел, что им овладело состояние дремы.
– Сердце бьется спокойно и ровно.
Состояние дремы все больше и больше овладевало Баяном.
– Я совершенно спокоен.
– Солнечное сплетение излучает тепло.
В области живота появилось тепло. Юноше уже было лень повторять формулы. Слова доносились до сознания приглушенно и отдаленно, теряя свою четкость.
– Солнечное сплетение излучает тепло.
Баян с трудом воспринимал формулы. Его неумолимо клонило ко сну.
– Я совершенно спокоен.
Голова юноши слегка отклонилась в правую сторону. Он погрузился в гипнотический сон, совершенно отличный от обычного сна. Доступ к внутренним структурам механизмов обучения и психики был открыт.
Наркес перешел к основной части внушения – формулам цели.
– Я очень люблю математику, – негромко и требовательно произнес он.
– У меня большие математические способности.
– Мои способности гораздо больше, чем я о них подозреваю.
– Я могу развить эти способности.
– Я очень хочу развить эти способности.
– Я постоянно буду развивать эти способности.
Голос Наркеса звучал негромко, но властно.
– Я постоянно буду развивать математические способности.
– Я очень хочу развить математические способности.
– Руки напряжены.
Руки юноши под простыней зашевелились.
– Глубокое дыхание.
Баян глубоко вздохнул.
– Открываю глаза.
Юноша открыл глаза.
– Ну, как спал? – уже громко спросил Наркес.
– Знаете, нет ощущения, что спал. Наоборот, устал вроде немного…
– Так и должно быть, – сказал Наркес.
Подождав, пока юноша заправил кровать и направился к выходу, напомнил:
– Завтра в десять ноль ноль.
Наркес снял халат, повесил его в шифоньере, открыл шире форточку окна и вышел. Не успел он закрыть за собой дверь, как к нему подошли родители Баяна Айсулу Жумакановна и Батыр Айдарович Бупегалиевы, молодые люди тридцати девяти сорока лет.
– Ну, как прошел сеанс? – с нетерпением спросила Айсулу Жумакановна. Этот же вопрос сквозил и во взгляде ее мужа.
– Все будет хорошо, – глядя на молодых родителей, ответил Наркес. – Вы не волнуйтесь.
Он взглянул на родителей, ожидая новых вопросов.
– А как он будет чувствовать себя после сеанса? – продолжала с беспокойством расспрашивать Айсулу Жумакановна. – Мы можем его сейчас увидеть?
– Он чувствует себя сейчас так же, как и до сеанса. Но ему надо немного отдохнуть. Было бы желательно, если бы вы пришли проведать его позже, вечером.
Родители согласно закивали.
– Даже больные, которым сделана операция на мозг, на второй день чувствуют себя хорошо и проявляют интерес ко всему окружающему. Баян же не больной и у него пет никаких осложнений и рецидивов, как у других.
Узнав обо всем, что их интересовало, родители, попрощавшись, ушли. Наркес прошел в ординаторскую. В ней никого не было. Только сейчас он почувствовал большую усталость. Сказывалось не столько напряжение сеанса, сколько ночь, проведенная без сна. Посидев несколько минут на диване и немного отдохнув, он подошел к телефону и позвонил в свою приемную. Трубку взяла Динара.
– Я немного задержусь после обеда. Если кому нибудь я буду нужен, пусть звонит попозже.
Наркес опустил трубку на рычаг и взглянул на часы. Был час дня. Он вышел из клиники, сел в машину и поехал домой.
Дома была только мать. Шолпан еще не вернулась из института. Она приходила обычно в половине третьего. Шаглан апа встретила сына в дверях и, дождавшись пока он прошел в зал и удобно устроился в кресле, спросила:
– Ия, Наркесжан, как прошла твоя работа?
– Кажется, хорошо. Устал только немного.
– Ты же не спал всю ночь, – заметила мать. – Я лежала в своей комнате и все чувствовала. Сейчас пообедай, потом ляг и поспи. Разве нельзя после обеда не ехать на работу: у тебя же сегодня трудный день?..
– Ночью высплюсь. А пока на Баяна надо взглянуть. И других дел немало.
– Я сейчас быстренько накрою на стол… – заспешила Шаглан апа. Наркес встал из кресла и, медленно ступая, пошел вслед за матерью на кухню.
Шаглан апа поставила на плиту горячие большой и маленький чайники, и, пока они снова вскипели, накрыла на стол. Наркес пообедал, отдохнул еще полчаса и поехал в клинику.
Карим Мухамеджанович Сартаев, грузный и пожилой мужчина лет шестидесяти, был занят делами, когда дверь кабинета открылась и заглянула секретарша:
– К вам пришел Капан Ахметов, из Института экспериментальной медицины.
Сартаев немного подумал, затем сдержанно сказал:
– Пусть войдет.
Через минуту в кабинет вошел Ахметов. Карим Мухамеджанович приветливо встал из за стола ему навстречу. На широком, смуглом и непроницаемом лице его, изрезанном резкими и глубокими морщинами, почти незаметно одновременно мелькнули радость и беспокойство. Капан Кастекович мгновенно отметил про себя эту мимолетную реакцию по жилого ученого, наклонив голову и больше не глядя на него, спокойным и уверенным шагом подошел к нему.
– Здравствуйте, Каке, – свободным жестом старого знакомого протянул он руку.
– О, Капанжан, – любезно произнес Карим Мухамеджанович, пожимая руку молодого ученого с особой теплотой. – Что то я не вижу вас в последнее время. Как ваши дела? Что нового в Институте? В вашей лаборатории?
– Спасибо. Все хорошо. – Капан Кастекович взглянул на часы.
– Я слушаю, Капанжан, – сказал Сартаев, приготовившись внимательно слушать.
– Каке, – без промедления начал Капан Кастекович, – тот джигит… начал новый эксперимент… Если он добьется в нем успеха, то его вообще никто и никогда не остановит…
– Какой эксперимент? – спокойно переспросил Сартаев. Лицо его по прежнему оставалось непроницаемым, но Капан Кастекович знал, какие чувства возникли сейчас в душе пожилого ученого.
– Он хочет путем стимуляции, путем цикла в десять сеансов гипноза резко усилить способности человека с ординарным генотипом. – Левый глаз Сартаева дернулся в нервном тике. – Студента первого курса математического факультета КазГУ Баяна Бупегалиева. Он сейчас находится в клинике.
Карим Мухамеджанович по прежнему молчал. Новость была для него более, чем неприятной и неожиданной. Капан Кастекович понимал его состояние.
– Когда это случилось? – после затянувшегося молчания спросил пожилой ученый.
– Сегодня утром.
– Ночью он лег спать ровно в половине четвертого. Я читал каждую его мысль. Это было что то слишком редкое и грандиозное…
– Он не упомянул об этом эксперименте в плане работ за этот год, – после некоторого молчания снова произнес Сартаев.
– У него были свои соображения, – сказал Капан Кастекович, прекрасно понимая, о чем он умалчивает.
Сартаев тоже прекрасно понимал его. Они давно и хорошо знали друг друга. Их объединяло нечто большее, чем дружба.
Пожилой ученый молчал. Во взгляде его вдруг мелькнул немой вопрос. Это был даже не вопрос, а проявление слабой и запоздалой надежды, в иллюзорность которой он не верил сам. Капан Кастекович сразу прочитал его мысли.
– Я всегда рассказывал вам о его замыслах, но их никогда не удавалось предотвратить… Можно влиять на всех людей, в разной степени, но на него… он не поддается никакому влиянию извне. У него необыкновенная воля и мощное самовнушение – этот психологический барьер совершенно нельзя пробить. Но…
– Капан Кастекович снизил голос, словно их кто то мог услышать, – на этот раз ему можно помешать…
Взгляд Сартаева стал напряженным. То разгораясь, то затухая от силы желания и сомнений, в нем вспыхнула долгожданная надежда.
– Есть единственный способ… – негромко продолжал Капан Кастекович. – Можно повлиять на неокрепшую психику юноши и помешать ему воспринять гипнотические внушения Наркеса.
– Если бы удалось сорвать этот эксперимент, то, ссылаясь на него, как на большую или малую неудачу, можно было бы сместить его с поста директора. – Сартаев немного помедлил и продолжал: – Мы бы не посмотрели, что он лауреат… За ним есть грешки, но нам нужны большие мотивы…
Капан Кастекович снова взглянул на часы.
– Он скоро подъедет к Институту. Сейчас он отдыхает дома. Ему можно уставать, а мне уставать нельзя. – Он энергично встали взглянул на Сартаева.
– Я постараюсь, – коротко сказал он.
– Я тоже поищу кое какие пути…
Они обменялись рукопожатиями, и Капан Кастекович вышел.
Сартаев, оставшись один, задумался.

3

Наркес вместе с дежурной медсестрой совершал утренний обход своих больных. Их было только двое, находившихся в одной палате с Баяном. Накануне Наркес провел им операции на мозг, удалив у одного доброкачественную и у другого злокачественную опухоли. Они лежали с белыми марлевыми повязками на головах. Швы на голове у них затягивались. Чувствовали они себя хорошо, и через несколько дней их можно было уже выписывать. Из за большого объема работы на посту директора Института Наркес не мог вести несколько палат с больными, как это делали другие врачи. В этом и не было необходимости. В отличие от многих предшественников, работавших до него на этом посту, Наркес занимался не только административной и организаторской деятельностью, но и был действующим нейрофизиологом, психоневрологом – одним словом, клиницистом, ни на один день не порывавшим связи с практикой, которой он придавал решающее значение.
Подробно поговорив с больными, расспросив их о самочувствии и убедившись, что у них нет никаких жалоб, Наркес перешел к Баяну.
– Ну, а твои дела как? Рассказывай. Как ночью спал?
– Ночью спал немного поверхностно, – начал рассказывать юноша. Наркес утвердительно кивнул.
– Но не это страшно, Наркес Алданазарович. Странно другое… Ночью я проснулся, знаете, от чего? Чей то голос, хотя и слабо, но отчетливо внушал мне, что я должен постоянно сопротивляться Действию ваших сеансов и что из этого ничего не выйдет. Сначала это было смешно, как мелкое радиохулиганство в эфире. Года два три назад мы с ребятами из нашего дома, которые занимались в кружке радиолюбителей, конструировали радиопередатчики и выходили в эфир с песнями и речами. Несколько раз нас чуть не поймали, но мы четко провело «сторожей». Так и здесь. Я слушал голос сперва с интересом. Но он не давал мне спать почти до утра. Наконец я не выдержал и стал громко возражать ему: «выйдет», «выйдет». На мой голос вошла медсестра и стала ругать, что я не сплю. – Баян взглянул на медсестру и умолк.
– Это правда? – спросил Наркес у медсестры.
– Было такое ночью?
– Было, – подтвердила медсестра. – Я думала, что он чем то занимается и может разбудить других.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Певец великой степи

1
Мне посчастливилось дружить с ним без малого двадцать лет.
В последний раз, в Москве, перед тем как отправиться в Кун¬цевскую больницу, он был в гостях в моей семье. В последний раз... Кому тогда могла прийти в голову такая нелепая мысль?
Он был грузноват, годами воевал со своим «лишним весом», но — крепок, моложав, мужественен. Не было у него ни седых висков, ни возрастных морщин, ни у глаз, ни на шее, ни на руках, вообще ничего стариковского, а тем более хворого, болезненного. Мне не доводи¬лось слышать от него покряхтыванья или постаныванья от слабости или недомогания. Зато покрякивал он нередко, и было в этом нечто канонически восточное и вместе с тем молодецкое, сибирское.
Я замечал, когда ему в самом деле неможется. И тогда он не был вял или подавлен, — скорее сердит. Вдруг умолкал и прищуривал один глаз. Он сердился на самого себя. И не любил сочувственных вопросов.
Он не жаловался и не сетовал на здоровье. Напротив, при случае с откровенным удовольствием замечал, что у него — все зубы и ему неизвестно назначение бормашины. Он не спал после обеда, зани¬мался гимнастикой.
Когда же иные доброжелатели переступали границы усердия, он шутил, не стесняясь фольклорной гипербвличности степного при-словья:
— Я еще не одну женщину состарю.
В тот последний вечер в гостях он был в отменном настроении. Ел по обыкновению мало, а пил легко, не меньше, чем молодые, но в отличие от молодых не хмелел и не уставал. О предстоящем ему ис-пытании под хирургическим ножом упомянул походя, со свободой че¬ловека, полного сил. Сказал, что уже не раз оперировался («резал¬ся») и «пристрастился» к этому делу.
Обычно он сидел во главе стола, на своем месте. Оно и поныне существует в моей семье и в обычные дни пустует. Наш друг, казах¬ский композитор А. К. Жубанов, когда бывал у нас, непременно за¬мечал к слову, что сидит на месте Мухтара. Но в тот вечер у нас гос¬тили еще азербайджанские писатели, и Ауэзов усадил во главу стола Сулеймана Рагимова. Рагимов противился этому. Возникла минут¬ная заминка.
— Кто из нас Чичиков, кто Манилов?— со смехом воскликнул Ауэзов, намекая на то, как те спорили перед дверью, кому прежде войти.— Посиди, посиди на моем месте, а я на твоем.
Казалось, он давал нам присмотреться к себе, к тому, как он здо¬ров, как силен Лишь теперь с содроганием думаешь, что вот так он
с нами прощался.
Мы навестили его в Кунцевской больнице. Посидели на скамье у опушки рощи, сырой, туманной, с реденькой листвой и голыми ство-лами. Был погожий июньский день, небо безоблачно, но роща смот¬рела на нас уныло, как поздней осенью. Мы все отворачивались от нее. А он, верный себе, пошучивал:
— Живешь, как в гостинице, в номере люкс. Белые халаты — это местная мода.
Я обронил где-то там авторучку и нелепейшим образом принялся ее искать. Он следил за мной с вежливым вниманием, но когда руч¬ка не нашлась, досадливо крякнул. Он не любил даже мелких неудач.
Сидя в пижаме на узенькой скамье, подобрав под скамейку ноги и опираясь на вытянутые руки, он казался громоздким и мощным и очень походил на монгольского борца в спортивной куртке, ожидаю¬щего схватки. На минуту он откинулся на спинку скамьи, сложил ру¬ки на груди, прищурил глаза и мгновенно превратился в европейца, дипломата или артиста, незримо одетого во фрак.
Через несколько дней его не стало.
Мы узнали об этом в Куйбышеве, на Волге, и не поверили теле-грамме. Первое, что приходило в голову, — несчастный случай. Чудо-вищная нелепость, как десять лет спустя гибель на улице Горького, в Москве, под колесами машины, народного артиста Шакена Аймано-ва, крепыша, не знавшего, что такое сердечная слабость.
Н. С. Тихонов, как рассказывала А. Никольская, одна из первых переводчиц Ауэзова, настойчиво спрашивал ее в Переделкино:
— Мухтар? У-мер? Что это значит?
И еще он задавал характерный вопрос:
— Что же мы будем без него делать?
Ауэзов ушел живым, не утомленным, пишущим новый роман, пьющим вино и смотрящим на женщину взглядом поэта.
Я перевел его последний роман. Его название звучит символиче-ски—«Племя младое».
Это начало нового грандиозного труда, второй эпопеи. Первый эскиз и вместе с тем цельный красочный кусок задуманного большо¬го полотна о наших днях, о новых людях, о молодежи. Остро совре¬менный, даже злободневный роман с кратким, но незабываемым эк¬скурсом в прошлое (история женщины по имени Алуа) и взглядом в будущее, к сожалению, тоже кратким, пока еще беглым. Бесконеч¬но интересно было бы присмотреться к тому, что видел Ауэзов и не ус¬пел показать нам с той экспрессией и захватывающей правдой, с ко¬торыми писал, например, картину джута в нынешней степи. Личный опыт, в частности опыт депутата Верховного Совета, чувствуется на каждой странице. Это роман, в котором бьется горячее сердце и хо¬чется повторить — молодое.
- Глава из романа, «Песня в степи», была опубликована «Правдой», а -затем перепечатана множеством периферийных газет. Это глава о юности, жизнерадостная певучая страница, хотя живописует драма-тические события. По своему настроению эта глава ключевая. Чита¬ешь и думаешь: а кто это писал? Ровесник века, аксакал? Или юно¬ша, способный петь и целоваться на морозе, в безлюдной степи?
Помнится, киноактера Алейникова без труда узнали, когда он появился в роли Пушкина; не выручил и сложный грим. В. И. Кача¬лов в роли Чацкого так и не смог скрыть того, что он не физически, а духовно старше своего героя. Конечно, характер перевоплощения у актера иной, чем у писателя. И все же, читая «Племя младое», не ус¬таешь дивиться тому, как уже в «возрасте пророка» непринужденно, ненаигранно, естественно был молод Ауэзов.
После того как был переведен роман, молодые казахские кинема-тографисты его экранизовали. Вышел фильм «по мотивам романа Ауэзова», озаглавленный афишно —«Чинара на скале». Так уже в титрах классику был преподан урок вкуса. К сожалению, жизни в этой ленте, на мой взгляд, мало, больше игры в кинематографические куклы, старые-престарые. И трудненько найти в фильме «мотивы Ауэзова».
Ауэзов говорил про иные шумные «новации» в театре и кино, что они старше своих авторов.
— Рыцари, — замечал он, — научили нас «рыцарской» любви к женщине, но они не позволяли женщинам одного: топтать мужское достоинство. Это целиком относится к таким прекрасным дамам, как Музы всех искусств.
Ауэзов знал цену истинной творческой самобытности и дерзости. . — Кто это сказал об Эдуарде Багрицком? — вспоминал он. — Удивительно метко сказал. Было за литературным столом тесным-тес-но. Никакой силой не втиснешься. А пришел Эдуард и свободно сел за стол, ему место нашлось, потому что это его место.
В переводчике Ауэзов также искал художника, не просто испол-нителя-виртуоза и даже не искусного аранжировщика, а сотворца.
Не секрет, что подчас видные романисты национальных литератур предпочитают иной выбор и опираются на послушных литературных секретарей. Ими руководит страх, что переводчик-художник внесет «отсебятину», и они бросаются в объятья к принципиальным буква-листам. Но близость к оригиналу, которой добивается буквалист, оборачивается, кйк правило, искажением. Разве не аксиома то, что именно вольные переводы Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Дос-тоевского были чудесно, колдовски, ошеломляюще близки к ориги¬налу! Такова парадоксальная диалектика поэзии.
Ауэзов не менее других был нетерпим к «отсебятине», даже не-вольной, возникшей в результате недоразумения. И вот уж в отноше¬ниях с переводчиком был ревнив. Ревность его была самой натураль¬ной, то есть, глубоко и стыдливо скрытой. Автор и переводчик все же соперники и любят они одну Музу, а она, случается, протягивает руки сильнейшему, а бывает, что и слабейшему.
Мне довелось перевести три романа узбекского поэта и романиста Аскада Мухтара. Ауэзов придирчиво расспрашивал меня, как пони¬мать то, что работа нас с Аскадом сдружила, ведь дружба творчес¬кая— дружба соревновательная.
Но Ауэзов был храбр и смело шел навстречу испытаниям, может быть, самым желанным, которые не предвидишь и не предугадаешь,— там, где они кончаются, кончается творчество.
На моих глазах переводился четвертый том «Пути Абая» (уже без участия Л. Соболева).
— Красок, красок! Больше красок! —требовал Ауэзов. — Не нужно бояться красок.
Один многоопытный литератор до того измаялся, до того изнемог, что бросил работу посредине. Все время он жаловался, что никак не может «потрафить» Ауэзову, и свое состояние называл не иначе как отчаянным. Тщетно Ауэзов пытался его ободрить, расшевелить, задеть за живое. Кончилось тем, что они согласились: сделанную часть перевода надо переписать, а продолжить его другому лицу, что и было сделано.
Ауэзов был удручен и винил себя. Он сам избрал переводчика, до последнего момента надеялся на него и сочувствовал ему:
— У него короткое дыхание. Смотрите, какая складывается куцая фраза. Точка, точка, точка... Спотыкаешься на точках. Разве это ды-хание? Сплошная одышка. Телеграмма, а не проза. Кто его гонит? Ку¬да он бежит? Наверное, все-таки сказывается его старая газетная школа. Я не пишу такими фразами. Моя фраза длинна, тяжела, не¬поворотлива, и походка у меня другая, я иду медленно, далеко. Это так просто, так видно! Забудь точки. Сядь, успокойся и пиши, как я...
Ауэзов искал в переводчике любви к тому делу, которое сам без-заветно любил, искал «любовной работы», ибо перевести — это зна¬чит прежде всего полюбить чужое сочинение, как свое собственное.
Он любил силу и всяческое умение в человеке. О себе он расска¬зывал веселую историю — как осрамился еще в детстве, мальчиш¬кой. Ему доверили участвовать в байге, посадили на коня, сунули в руки камчу. Байга была на дистанцию во много десятков километров. Сперва он скакал вместе со всеми, куда следовало, потом — куда глаза глядят, куда его унес прекрасный норовистый конь. Отыскали незадачливого всадника далеко в степи на другой день. Ауэзов гово¬рил об этом, трясясь от смеха.
— Что? Не ожидали? Скажите, по крайней мере, что — нет...
Кажется, по дороге из Алма-Аты к озеру Иссык-Куль, мы замети¬ли большую, низко летящую птицу, дрофу. Она черкнула крылом не¬бо над степью и нырнула в высокие травы. Ауэзов вскрикнул, тыча в ту сторону пальцем, остановил машину. Его сын Эрнар, в то время школьник, схватил ружье, подарок отца, и прокрался туда, где мы видели дрофу.
Вернулся он ни с чем. Он не нашел птицу в траве. Надо было видеть, как вышел из себя Ауэзов. Битых полчаса он стыдил сына за неловкость и неумение.
Мы сказали, что рады, что дрофа не убита.
— Не знаю, возможно, охота, как страсть, неприемлема, — отве¬тил Ауэзов, — но как умение — очень хороша. Иметь ружье — значит уметь стрелять и попадать в цель, видеть, слышать, знать и понимать лучше других, не имеющих ружья.
Я не замечал, чтобы Ауэзов мелочно опекал сына. Напротив, по всем видимости, хотел его раннего возмужания. Случалось, Ауэзов го-варивал жене — Валентине Николаевне:
— Валенька... он не девочка, он мальчик... Ты стесняешь его муж¬скую свободу!
(Ныне Эрнар Ауэзов биолог; ему принадлежит открытие и иссле-дование гнездовья реликтовой чайки, которую считали давно вымер-шей.)
По натуре своей Ауэзов был азартен. Правда, игру в карты, осо¬бенно в «настоящие», в преферанс до утра, высмеивал, хотя, может, некогда отдал им дань. Огненно-злые строки насчет пульки есть в его последнем романе. Любил он шахматы, но сам играл редко. Почему?
— Не люблю проигрывать.
Помнится, как в гостях у Габита Мусрепова принялись за шах¬маты. Стали биться об заклад. Ауэзов ставил на меня, Мусрепов на моего противника. Все мужчины собрались вокруг доски. Первую партию у сильного шахматиста я выиграл, вторую против слабо игра¬ющего Альжаппара Абишева позорнейшим образом проиграл. Ауэзов едва сдерживал досаду. Выразилась она своеобразно, в таких мрач¬ных словах, сказанных сквозь зубы:
— Не умеют казахи играть в шахматы...
Все вернулись к столу, остались за доской только я и Шакен Ай-манов, игравший очень серьезно. У него мне удалось выиграть. Ауэзов пропустил это мимо ушей и смотрел как бы сквозь меня; он меня еще не простил.
. В юные годы, судя по фотографии, он был женственно красив, кудряв, румян, волоок, губы словно нарисованы сердечком. В годы зрелости его голова походила на голову античного мыслителя. Илья
Сельвинский сравнивал лицо Ауэзова с «лицом бронзового Будды».
Лучше других, мне кажется, понял и «схватил» его внешность и характер Евгений Вучетич в скульптурном портрете, который уста-новлен над могилой Ауэзова. Какой поворот головы! Какой прищур глаз! С необычайной экспрессией запечатлены в мраморе личность, интеллект, духовная незаурядность. Е. Вучетич лепил со многих ка-захов, и, если не ошибаюсь, лицо поэта Абдильды Тажибаева назвал божественным. Вот и это лицо такое. Это истинный Ауэзов,
Он не носил тюбетеек, а халаты, которые ему дарили, в свою очередь раздаривал друзьям. Лишь изредка у него «проскальзывал» типично восточный жест, когда он словно омывал ладонью лицо или оглаживал незримую бороду.
Была в его внешности, в манере держаться та естественная нена-игранная простота, которая редко бывает врожденной, чаще воспи-танной. Он был слишком ярок, чтобы казаться скромным, но и слиш¬ком значителен, по-настоящему значителен, чтобы опуститься до позы или разменяться на менторство. Напротив, нередко я видел, как он смущенно усмехается, — чувство юмора его не покидало.
Одевался обычно очень строго: черный, реже серый костюм, свет¬лая сорочка. Никаких значков или знаков различия, кроме депутат¬ского флажка в петлице. Курток, модных жилеток он не носил. Нигде, даже на даче, на далеком Иссык-Куле, я не видел Ауэзова небрежно одетым или небритым.
Он не отделял красоту от вкуса и нравственной дисциплины в своем собственном поведении. Был случай, когда он подарил жене дорогой подарок, вопреки ее желанию; другой, более дешевый, был красивей. Мы удивились. Он попытался отшутиться.
— Но у этой вещи красивая цена!
Затем сказал с характерной для него метафоричностью:
— Честолюбие подобно большой полноводной славной реке, но в нее впадают маленькие речки тщеславия, и у них подчас такие смешные, жалкие названия...
Был, по-видимому, еще один существенный оттенок в его понима¬нии красоты — национальный. Помнится, говорили о его детях и заметили, что его дочь — уже невеста. И вдруг он запальчиво спро¬сил:
— А все-таки... ведь у нее особенные скулы? Особенные, верно? Ему хотелось, чтобы с ним согласились, что его дочь луноликая. Вообще же в семье Ауэзова любили все русское так же, как и все
казахское. Этим Ауэзовы-старшие (он родом из Чингистау, она из Архангельска) были обязаны друг другу. Гармония их вкусов и взглядов была сложна и полна — ив большом и в малом. Когда мне случалось называть Ауэзова не по имени-отчеству, а на казахский манер — почтительно-уменьшительным именем Муха, это не про¬изводило на него того впечатления, которое я ожидал, это ему не льстило. А когда однажды я назвал его дочь на русский манер — Ле¬лей, Валентина Николаевна меня энергично поправила...
Мой первый опыт перевода сочинений Ауэзова был неудачным. Вначале Ауэзов предложил мне перевести пьесу, может быть, потому, что в студенчестве я начинал с драматургии и мне как будто бы уда¬вался диалог.
Эта пьеса («Зарницы») уже переводилась однажды и была из¬вестна под названием «Ночные раскаты». Что такое раскаты, да еще ночные, никто не мог внятно объяснить, но название это прижилось, вошло в учебники, и долгое время от него не могли отвыкнуть.
. Это лучшая, на мой взгляд, из двух десятков пьес Ауэзова, сочи¬нение этапное, как и его первая пьеса «Енлик — Кебек», положившая начало казахской драматургии.
Великолепна в «Зарницах» завязка. К концу пьеса драматургиче¬ски слабей, но завязана она мастерски. Ее первый акт, многообраз¬ный, многоплановый и вместе с тем законченно цельный, может слу¬жить учебным примером того, как строить драму и видеть жизнь. Не случайно первый акт «Зарниц» показывался на декадах в концертном исполнении. Он производил впечатление большой панорамы с беско¬нечной перспективой.
Французские искусники драматургической интриги Скриб и Сар¬ду писали откровенно скучные первые акты, дотошно расставляли силы, а потом поражали авантюрным разворотом сюжетов, блеском парадоксов. Но возникал «стакан воды» на месте моря жизни. Ауэзов учился у других учителей. Чисто формальные опыты его не увле¬кали.
Второе, что поражает в пьесе с первых страниц, — образ женщи¬ны, прозванной Жузтайлак, что означает Сотня Верблюжат; таков был калым, уплаченный за нее, и такова ей красная цена.
Как-то, на ступенях Большого театра, в дни декады, Габит Мус-репов сказал мне вполголоса, словно доверяя секрет:
, — Жузтайлак — единственный образ. Единственный в своем ро¬де и в этой пьесе и вообще в казахской драматургии. Присмотритесь.
Мне кажется, давно пора присмотреться к незаурядному художе-ственному явлению, которое по праву может быть названо так: Ауэ-зовские женщины. Ауэзов видел женщину не по-толстовски и не по-тургеневски. Женские судьбы у него совершенно оригинальны, и это прежде всего социальные судьбы. Со страстью и болью писал он тра-гедию женщины Востока и с великой нежностью и уважением — ее самобытную натуру..
. . Уже в ранних сочинениях Ауэзова развернута галерея женских образов, писанных удивительно зрелым пером. Одна краткая глаза посвящена маленькой храброй Бекей в повести «Лихая година», но эту женщину не забудешь. Одна глава посвящена несчастной Алуа в романе «Племя младое», но и эту женщину запоминаешь навек. А разве можно забыть распятую гордую девочку Газизу и ее бабушку, женщину-аксакала, из рассказа «Сиротская доля»? Остается в па¬мяти и «Красавица в трауре», когда она вырывается из тенет ханже¬ства. Властная, своенравная жена и любовница Сотня Верблюжат — не исключение в богатом ряду ауэзовских женщин, а в этом ряду есть еще и мудрая мать Улжан, и добрая бабушка Зере, и воплощение чистой любви Тогжан из эпопеи об Абае!
Г. Мусрепов, однако, прав: по суверенной логике художества об¬раз женщины по имени Сотня Верблюжат — может быть, самый сильный в пьесе и освещает социальную драму особым контрастным светом.
Первый акт я перевел залпом и прочел перевод автору в Москве, в номере одноименной гостиницы. Ауэзов все время улыбался, как будто слушал веселое и не свое, а некое чужое сочинение.
— Да... — сказал он наконец, улыбаясь.
Он сказал только одно слово, но в нем послышалось одновременно и одобрение, и отрицание, и удовольствие, и если хотите, скрытая угроза. Никогда еще при мне Ауэзов не был так немногословен.
Чтение первого акта слушал также Есмагамбет Исмаилов, казах¬ский ученый-фольклорист. Ему не понравилось то, что я перевел имя Жузтайлак. И тут Ауэзов неожиданно вмешался:
— А запорожские фамилии? Перебейнос... Подопригора... Это хо-рошо или плохо? Древние толкователи библии считали непереводи¬мым и даже запретным для перевода имя бога —Адонай. Ты, кажет¬ся, считаешь Жузтайлак богоравной?
Такого рода полемические ходы обычно обезоруживали оппонента.
В дальнейшем, однако, перевод пошел у меня туго. Я тоже затеял работу «по мотивам» Ауэзова.
Мне казалось, что я исхожу из самой сути пьесы и лишь «довожу» то, что в ней потенциально наличествует, что само «просится», что ав¬тором посеяно и, значит, должно быть выращено. Я считал, что мое вмешательство — типа режиссерского, ибо я забочусь о том, чтобы великолепная завязка пьесы была развязана до конца.
Кроме того, я был загипнотизирован фигурой Амангельды; хоте¬лось увидеть героя, подобного ему, в Жантасе, вожаке повстанцев в «Зарницах».
Заканчивал я перевод под Алма-Атой, в доме отдыха, в горах. Старался, естественно, чтобы мои вольности оказались достойны ори¬гинала, а были они в третьем и четвертом актах.
Ауэзов прочел эти акты и приехал ко мне, в горы. Мы долго ходи¬ли, беседуя, по заснеженному яблоневому саду. И вот тогда я впер¬вые увидел, как Ауэзов прищуривает один глаз больше другого.
Он не бранил моих текстов, напротиз, находил их резонными, а по месту в пьесе достаточно скромными. Он не принимал их в принципе. Он не хотел привносить то, что само «просится».
— Пьесу слишком хорошо знают, — говорил он. — Неудобно, когда женщина переодевается на глазах у людей...
Пожалуй, только об Амангельды он сказал резко:
— Эта фигура сложней, противоречивей и трагичней, а значит, и интересней, чем многие думают. Амангельды достоин того, чтобы о нем знали больше.
Года полтора мы не вспоминали о «Зарницах», хотя часто встре-чались. Вдруг рано утром Ауэзов позвонил мне из Алма-Аты по теле-фону. Он говорил без обиняков, как ни в чем не бывало:
— Есть необходимость — вернуться к переводу. Это просьба от меня и от театра. Я считаю, что два акта у вас готовы. Другие два пе-ресмотрите. Садитесь спокойно и пишите, как я...
Так я и поступил, надо сказать, с большим облегченьем. Ауэзов тут же авторизовал перевод.
Для театра пьеса была слегка сокращена, и Ауэзов нашел нужным спросить, согласен ли я на эти сокращения.
Затем возник замысел большой, трудоемкой работы, место кото¬рой в творческой жизни Ауэзова (да и в моей жизни) прояснилось позднее. Ауэзов спросил, не интересно ли мне попробовать загля¬нуть вместе с ним в двадцатые годы? Эта проба была сделана и переросла впоследствии в многолетний творческий интерес.
Для начала был избран рассказ, а вернее маленькая повесть «Се¬рый Лютый» (1929 год), один из ауэзовских шедевров. Александр Твардовский, прочитав эту вещь, назвал ее «классической прозой», Редактируя перевод, он посоветовал сделать лишь одну поправку — убрать натуралистическую деталь: волк на бегу вырывает клыком глаз у убитого им мальчика.
Редкая пластичность заключена в этом повествовании. Вот рас¬сказ, который читаешь, как юный Горький читал «Простую душу» Флобера, с невольным желанием заглянуть под страницу книги, что¬бы понять, где же скрыто колдовство художества. Кажется,— самые простые слова, и слов немного, а лепится из них картина, удивитель¬но живая и волнующая. Мастер уверен в каждом своем слове, в том, что оно непременно ляжет в душу на свое неповторимое место и не забудется. Иные фразы, как будто бы вовсе не афористичные, запоми¬наются именно как афоризмы или пословицы. Таково внутреннее на¬пряжение и музыкальность повествования.
Вот маленькая сцена прощания волка с погибшей подругой:
«Ночью Серый Лютый, фыркая, осторожно потрусил по следу травли. В дальней лощине, на сырой от росы траве, он нашел пят¬но засохшей крови. Принюхался, лизнул ее. Здесь лежала белая волчица, и здесь обрывался ее запах.
Серый Лютый сел и сидел, не двигаясь, горбя бурый затылок, пока не взошла луна. А когда взошла луна, он завыл уныло, глухо.
Словно окаменев, Серый Лютый сидел в лощине до утра. Перед рассветом поднялся, судорожно позевывая. Голод холодил ему брюхо».
Возьмите любое место в рассказе и вы найдете ту же скупость, слов и ту же зримую, осязаемую пластичность, лепку словом. Осо¬бо изощренно показывается всяческое движение, будь то бег волка или бросок дубины; читаешь последнюю охоту на Серого Лютого — и дух захватывает.
Ауэзов написал «Серого Лютого» задолго до «Абая», и любил эту вещь первой любовью. В одном месте я не разобрался в под¬строчнике и изменил число волков в следующей фразе: «Поздним ве¬чером два волка неожиданно напали на овец, которые паслись не¬подалеку от аула». Описка очевидная. Однако Ауэзов написал на полях рукописи перевода, против этого места: «Не м о е!» и подчер¬кнул жирно.
Во многих других местах, где я отходил от «буквы» подстрочника, стараясь схватить «дух» и поэзию подлинника, ища единственно не-обходимую краску, как того требовал Ауэзов и побуждала моя твор-ческая совесть, на полях рукописи не было замечаний; тут я был поддержан безоговорочно.
Нетрудно увидеть перекличку «Серого Лютого» с известными по-вестями Джека Лондона «Зов предков» и «Белый клык». (Ауэзов перевел «Белый клык» на казахский в 1936 году.) Но перекличка эта остро полемическая. Д. Лондон живописал в обличье волка не¬коего конкистадора и свирепого мстителя диким и низким индейцам за доброго белого хозяина. Ауэзов видел в волке серого разбойника, губителя овец, и поэтизировал не его, а пастуха.
М. Рыльский, восторженно встретив рассказ, спрашивал Ауэзова:
— Стало быть, любите природу, натуру, степную мощь?
— Да... и еще чабана! —отвечал Ауэзов.
Уместно вновь вспомнить здесь роман «Племя младое» и то, как уже в наше время писал Ауэзов пастуха, его труд, его сердечность и скромность, его мужество, его подвижническую страсть — растить и оберегать жизнь.
После перевода на русский «Серый Лютый», можно сказать, обошел весь свет. Любопытно, что в Берлине рассказ публиковался трижды, в трех самостоятельных переводах.
В Москве впервые «Серый Лютый» был опубликован в 1960 го¬ду. С этого времени из года в год, от одного произведения Ауэзова к другому, стало крепнуть, получая все новые блистательные под¬тверждения, понимание того, что полотно «Путь Абая» возникло не на пустом месте и что настоящий Ауэзов родился задолго до то¬го, как была написана первая глава эпопеи.

Многим в Москве и Алма-Ате были известны широта и радушие Ауэзовского гостеприимства. Он любил многолюдье в своем доме, даже если домом был номер гостиницы. В гостях у него можно было встретить литераторов, ученых, актеров, музыкантов, партийных ра-ботников. Однажды мы ехали вместе в поезде в Алма-Ату. И тут у него были гости. Подсели, кажется, в Кзыл-Орде, проехали вместе длинный перегон. И гости и хозяева были счастливы.
Как люди узнали, что он едет? Слава Мухтара-ага бежала по степи быстрее поезда, и кзылординцы успели приготовить путнику и свежей баранинки и дыню величиной с барашка.
Случались дни, подобные дню получения Ленинской пррмии, ког-да в доме Ауэзова встречались академики и чабаны, родичи и едва знакомые друг с другом люди. Индийская принцесса, председатель общества индо-советской дружбы своего штата, не выглядела не-ожиданной в этом доме. Пожалуй, единственно странным казалось нам то, что совсем незнакомые посетители издалека, нимало не оби-нуясь, объявляли себя родственниками Ауэзова, согласно старинным аульно-родовым связям. Были они седьмой водой на киселе, но Ауэзов безоговорочно признавал в них родственников и принимал с надлежащим почтением и угощением. Это бремя он нес, я бы сказал, с веселым фатализмом.
— Есть у нас профессиональные любители погостевать, — гово¬рил Ауэзов. — Свадьбы, поминки они чуют за сотни километров... И уж если кто прибудет в наше светлое будущее из феодализма, так это Гость!
Самыми интересными все же были узкие встречи, в кругу друзей. Сказать, что Ауэзов был незаурядным рассказчиком, значит — ниче-го не сказать, ибо настоящие мастера устного рассказа — все раз¬ные, как, скажем, Максим Горький и Ираклий Андроников. Я не слы¬шал от Ауэзова ни одного анекдота. Близ Ауэзова никогда не возни¬кало того самозабвенного гогота, который вызывают байки на извест¬ные физиологические темы. Ауэзов никогда не отзывался о женщи¬нах сколько-нибудь небрежно или озорно. При нем не рассказывали сплетен, к ним он был совершенно нетерпим. На востоке популярна аския — состязание в остроумии, в котором соленое словцо не на последнем месте. Говорят, великолепен в аские был Шакен Айманов. Ауэзов не был ни пуристом, ни ханжой, но даже краткие взрывы аскии вызывали у него ощущение оскомины.
Не эквилибрист слова, не остряк, Ауэзов был проще и бесконечно глубже. По манерам, по тону, по характеру речи я бы поставил Ауэзова-рассказчика в ряд с несравненными русскими мастерами С. Н. Голубовым и А. А. Игнатьевым. Жаль, он не встречался с ними!
Как-то редакция одного московского журнала ждала к себе в гости Назыма Хикмета. Ауэзов был в Москве, он дружил с этой ре¬дакцией, и товарищи попросили его приехать — помочь принять Хик¬мета. Ауэзов охотно согласился.
Комната, избранная редакцией для встречи, оказалась тесной — столько набежало народу. Стояли в дверях, вдоль стен, сидели по двое на одном стуле, чуть ли не на коленях друг у друга. Задуман¬ное чаепитие не состоялось, —держать в руках стакан с чаем в такой обстановке было небезопасно. Пил чай один Ауэзов с покоряющей не¬принужденностью. А весь прием состоял из беседы Ауэзова и Хикмета, в которую они оба любезно, но без успеха, втягивали собравшихся.
Назым Хикмет был красив и артистичен, часто вставал из-за стола и пытался даже похаживать на крошечном «пятачке», весело шутил, и это ему вполне удавалось. Он чувствовал себя любимцем и, действительно, его искренне любили. Ауэзов держался строже.
Остался в памяти один момент, когда Ауэзов, «привязавшись» к замечанию Хикмета о турецком духовенстве, пытался втянуть поэта в философский спор о мусульманской мистике. Вдруг, как это неред¬ко случалось у Ауэзова, среди разнотравья житейских фраз расцвела пышная арабская цитата, возник факт из руинной древности и обоз-начился некий таинственный вопросец, точно иероглиф, понятный только знатокам. Лицо Ауэзова в эту минуту выражало величайший интерес и уважение к собеседнику. Взгляд, азартно прищуренный, словно просил: отзовись, блесни и дай мне блеснуть...
К сожалению, спор не состоялся. Назым Хикмет не пошел на¬встречу Ауэзову. Назым был озадачен. И Ауэзов, избегая неловко¬сти (ее он не хотел), сам помог почетному гостю уйти от спора.
Где бы я его ни видел, Ауэзов, как правило, оказывался в центре внимания, но не подавлял, а тем более не угнетал своим авторите¬том. Люди возле него становились интересней, ярче, хотя он ни с кем не разыгрывал простака и не был фамильярен.
В высшей степени любил и умел Ауэзов обласкать и возвысить гостя непринужденным добрым словом,— ему нравилось видеть, как при этом гостю хорошо. Мы встречали в его доме не очень-то распо¬ложенных к нему людей, но и им было хорошо в его доме.
По-русски он говорил безупречно, без акцента. Лишь изредка: можно было услышать чуть более твердую гласную на месте «е» или «и». Он говорил, например, совершенно чисто:
— Диво дивное!—и тут же:—Удывительно...
И, пожалуй, это был не акцент, а некое пристрастие. Слово «удывительно» он просто любил и выговаривал с таким вкусом, что хотелось повторять его следом за ним.
Так же с удовольствием он употреблял сибирское «положить» G ударением на втором «о».
— Положь, — говорил он, — рыбки или мяса. — И звучало это слово веско и уместно.
Любил он неологизмы и сам их сочинял: например, слово «недо-вольничать». В это слово он вкладывал целую гамму настроений и ощущений.
И еще неизменно по-своему на казахский манер он выговаривал слова: «хазахи» (казахи) и «Хазахстан» (Казахстан).
Хороши были выступления Ауэзова на русском языке.
Обсуждалась узбекская проза на декаде в Москве, в клубе писа¬телей. Выступил известный грузинский писатель. Он высказал кри¬тические замечания в адрес известного узбекского романиста. В это время вошел в зал именно этот романист, и оратор вдруг потерял дар речи, уставился на вошедшего и так и не смог сказать больше ни слова.
Неловкий этот эпизод отвлек аудиторию, к тому же обсуждение затянулось и аудитория порядком устала, когда слово взял Ауэзов.
Его речь была капитальна и чересчур пространна, тяжела для данного случая. На декадах не привыкли к такой глубине и масш-табности. На декадах говорят более парадно и, пожалуй, не столь ответственно. И был момент, когда Ауэзова слушали рассеянно, вполуха. Но Ауэзов сумел переломить настроение. Он сказал все, что хотел. Не обошел и того, о чем недоговорил предыдущий оратор, причем в этой части речи был столь же деликатен, сколь и определе¬нен. Речь длилась минут двадцать — фантастическое время, если вспомнить, как нетерпеливы и даже нетерпимы писательские аудито¬рии. Проводили Ауэзова овацией. Обсуждение на том и закончилось, потому что слушатели столпились вокруг Ауэзова, поздравляя его.
Перечитайте речь Ауэзова на первой конференции писателей стран Азии и Африки в Ташкенте в 1958 году... Она начинается с притчевой запевки; заканчивается метафоричным приветствием-на¬путствием. Начало и конец составляют своеобразное рондо. А в цент¬ре — сжатый до квинтэссенции историко-теоретический обзор культу¬ры и вообще жизни, которую Ауэзов представлял на конференции, цепочка самобытных фактов и обобщений.
Речь — поистине высоковольтная. Читая ее, думаешь, как худож-нически ответственен был Ауэзов в каждом своем выступлении.
Ярко он и писал по-русски, но только статьи по оперативному за¬казу газет. Обыкновенно в Москве, в этих случаях, он привлекал 3. Кедрину в качестве друга-редактора.
Художественную прозу Ауэзов писал исключительно по-казахски. И говорил, что прозу не смог бы писать по-русски:
— Не хватает словаря. Проза требует такого количества и каче¬ства слов, каким владеет не каждый смертный, даже весьма образо¬ванный и самый интеллигентный. Язык —это особая эрудиция, осо¬бый опыт. Опыт всей жизни. Если искать сравнения, то язык оратора это по сути язык одной личности и одного времени... Язык писателя— это язык множества лиц и индивидуальностей, язык масс, язык народа и не одного, а многих времен, если пишешь историю, пишешь революцию.
Язык прозы Ауэзова сложен. Проза требует более напряженного читательского внимания и немалой начитанности. В этом «повинны» объемность словаря и изощренная метафоричность языка Ауэзова, многоплановость смысловых и эстетических ассоциаций, которые для него типичны. Ауэзов не торопится вслед за вкусами читателя. Язык его прозы — строгого вкуса. В нем нет жаргона, нет псевдонародности, нет и аристократизма. И еще скажу: нет болтливости. Он густ и тре¬бует от читателя не только глотательных усилий. Раскусишь — не прогадаешь. Многообразна проза Ауэзова интонационно. Это проза с подтекстом, часто ироническим, еще чаще лирическим, всегда вол¬нующим, побуждающим на размышление.
Вот две фразы с одной страницы повести «Лихая година»:
«А маленькое селение поглощало людские реки, как та шелушин-ка проса, на которой аллах уместит весь бесчисленный восемнад-цатитысячный мир в день всемирного потопа».
Меня поймут, если я скажу, что, «раскусив» эту метафору, я ощу¬тил вкус серебряной монетки, запеченной в именинный пирог.
Или: «И сердце, вчера еще полное радости жизни, почтения к старцу, любви к женщине и ребенку, сморщилось, как увядшая кисть винограда, оно пало, познав самое гнусное оскорбление, стыд и ужас смерти».
Этот образ ощущаешь почти физически.
Вместе с тем язык прозы Ауэзова ясен. Он светится как кристалл. За исключением, может быть, некоторых рассказов поры тематиче¬ских исканий тридцатых годов, такова вся проза Ауэзова, ибо он — из тех писателей, которых мы называем писателями с я з ы к о м, со СБОИМ стилем.
Я уже говорил о музыкальности повествования Ауэзова. В этой связи — одно противоречивое наблюдение.
Была пора, когда мне казалось, что он равнодушен к большой симфонической музыке. Как-то я пытался вызвать его на разговор о Шостаковиче. Он отвечал с улыбкой:
— Я, знаете ли, не Алексей Толстой... — имея в виду, наверно, то, что А. Толстой выступил в «Правде» с похвальным словом о Пятой симфонии Шостаковича, первым, если не считать речей Ивана Сол-лертинского.
Тогда я применил «запрещенный прием»: рассказал, как отзыва¬лась о Шостаковиче Александра Михайловна Коллонтай, как она принимала его в Стокгольме, будучи послом в Швеции, какой полити¬че


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Каждодневное

***
Женское имя: Мандарина. (Завидуя Вен. Ерофееву.)
***
Шёл домой и увидел на летнем кафе девушку с огромным куском пластыря на лице. Сидит, вдохновенно красится. Вот удивительная женская природа! Да я бы с таким количеством пластыря неделю из дома нос не казал, а эта вышла, да ещё и макияж наводит!
***
Платье от Кардена, ребёнок от Вити, таблетки от кашля, доказательства от противного, новости от фонаря.
***
Идём как-то с Исой. На улице мороз -26С°! Навстречу задубевший насмерть, уже почти синий китаец. В тоненьком пиджачке с поднятым воротником. Иса говорит: «И не жалко ему себя?». Я говорю: «А чего ему себя жалеть? Их же полтора миллиарда!»
***
Лёша хвастает: «Моя мама - заядлая дачница, обожает возиться с землёй, все овощи выращивает на собственном огороде, одной картошки сажает по 10 мешков, собирает до пяти!..»
***
Осень всегда теряет в листьях, но находит в плодах.
***
Твой голос. Смятение. Зарёванное лето. Осколки моих влюблённостей. Увядшие арбузы. Плеск воды. Твоя фигурка на берегу вечернего озера. Влажное одеяло. Тонкое запястье. Залетевший в окно запах шашлыка. Туча, напившаяся озёрной воды. Замызганные глиной подошвы. Ожидание Апокалипсиса и субботние поездки на Капчагай. Пельмени в миске. Собачка в подъезде. Страх. Свет фонарей. Улыбчивый таксист. Пустая квартира. Смерть…
***
У меня в груди дырка размером с Луну. По утрам я просыпаюсь от жуткого сквозняка.
***
Там солнце режущих цветов, белые штаны, фокстрот на палубе корабля и незаходящее небо.

***
Всё надо делать вовремя, а то придут посторонние люди и вычерпают из твоего колодца всё вдохновение, пока ты будешь только строить планы. (Слушая Джона Леннона.)
***
У каждого свой конёк: один соблазняет женщин, другой – пишет песни, что в принципе – одно и то же.
***
Я люблю летнюю ночь, осенний день, зимний вечер и весеннее утро.
***
Человек социально, физически и духовно не должен жить один. Но в том-то вся и трагедия, что 80% населения живёт в одиночестве, пусть и не физическом. Кстати, бездумные люди почти всегда окружены заботой, вниманием и лаской.
***
У меня настроение поднялось, окурок прилип на ту сторону стекла. Мы едем сквозь вечер, косые струи дождя и осенний холод, а мне хорошо оттого, что рядом молодая смешная девочка. Её пухлая ручка в моей руке, и я мчу, мчу её в неизвестную страну, придуманную мной. В страну, в которой я сам ещё ни разу не был, где нет предательства, смерти и снега. И имя ей «Счастье».
***
Он был настолько талантливым педагогом, что его любили даже дети.
***
В любви правды нет: кто-то любит, а кто-то подставляет щёчку. И прав будет всегда тот, кто любит меньше, ведь это так легко – противостоять тем, кому без вас не прожить.
***
Дни имеют неприятную особенность накладываться друг на друга и отцве-тать, как глаза стариков.
***
Посмотрел недавно последний концерт Виктора Цоя: какие чистые были эмоции, как свято мы верили в то, что это надолго, что это не пройдет! Но слезы высохли, их поглотили круговерти сегодняшних дней, а деньги собрал подлый Айзеншпис и отдал их бездарному и неумному Сташевскому. Это наши с вами деньги! Помните, они кричали, что построят на них «Дисней-Лэнд»?! Это деньги Цоя! Люди, всегда помните о них!
***
Я ужасно боюсь увлечься этой жизнью настолько, что пропущу начало своего распада.
***
Что происходит вокруг? Мои друзья сходятся, заводят семьи, рожают детей, расстаются, пишут книги и режут вены в припадках депрессии. А что делаю я? Чем забита моя голова? Чего я стою? Что есть во мне? Что есть во мне? Что есть во мне?..
***
Приобретя музыкальный центр, стал записывать с радио понравившиеся мне композиции. Недавно прослушал кассеты и понял, что это самое объективное отражение моего настроения.
***
Пошел на презентацию нового клуба. Было отмечено присутствие ортодоксальных корейцев с русскими женами и любовницами-кореянками.
***
Опять в душе странная тяжесть. Что меня может тревожить? Да то же, что и всегда: то, что ты – больной человек: ложишься спать, когда все нормальные люди уже просыпаются, и в который раз пропускаешь новое солнце мимо глаз!
***
Такая странная семья въехала в квартиру на нашей площадке: они живут уже здесь полгода, а я до сих пор встречаю новые лица.
***
Почти одновременно познакомился с мультфильмом «Алладин» и компьютерной игрой «NeverHood» и был потрясен концентрацией гениальных людей в одном месте, в данном случае – в Америке.
***
Первая любовь. Вторая стопка. Третий рейх. Четвертый позвонок. Пятая власть. Шестой континент. Седьмая вода на киселе. Восьмое чудо света. Девять кругов ада. Десятый троллейбус. 11-ое сентября. Двенадцать месяцев. Тринадцатая зарплата. Четырнадцать дней. Пятнадцатилетний капитан. До шестнадцати и старше. Семнадцать мгновений весны. Восемнадцать лет. Девятнадцатый ангел. (Подражая Вен. Ерофееву).
***
История моей любви банальна до пошлости: увидел – понравилась, спросил телефон – улыбнулась, позвонил – сходили в кафе, посвятил песню – влюбился. Всё остальное промелькнуло, как в калейдоскопе: влажные поездки на Капчагай, холодные пикники в горах, беспокойные и многочисленные тусовки. История моей любви банальна до пошлости, но нет на этом свете любви романтичней и краше!
***
Вчера выпал снег, он таял, не долетая до земли, я только по запаху его и определил.
***
Что за дикое время: мне приходится оправдываться в том, что я много чи-таю и делаю по утрам зарядку!
***
Просто млею от тяжелых книг, мне кажется, что знания, которые вмещает в себе книга, должны быть тяжелыми на вес.
***
Боюсь, что торт в лицо – верх остроумия Америки.
***
И стояла она, раздавленная горем, на железнодорожном мосте, а под ногами мчалась сталь поездов, уносящая его в страну, откуда не возвращается никто. И пахло новой весной, и никому дела не было до них, потерянных и брошенных, не обретших счастья своего. Он курил в тамбуре и плакал, потому что знал, что это навсегда, это дольше, чем на всю жизнь, и было ему душно, а за окном летела степь...
***
Что осталось во мне от Москвы? Какие-то терпкие воспоминания, названия улиц, обрывки чьих-то горьких романов, общежитие Литинститута, синие витражи и облезлые стены, разговоры о том, что здесь был задушен Николай Рубцов, шорох шагов и грохот ночного метро, носики маленьких пуделей за пазухой и соленья в баночках. Разве такое забывается?! Наверное, это и есть любовь...
***
Язык до инфаркта доведёт.
***
Любовь – это планета на двоих.
***
Женись, и ты узнаешь, что такое счастье. Но будет уже поздно. (Слушая Юрия Никулина).
***
Знакомый стоматолог говорит: «Я могу поставить тебе очень дорогую пломбу, могу - приличную, могу - простую, могу - плохую, а могу и бесплатную!»
***
Будьте бдительны: друг не дремлет!
***
Если говорить о Судьбе с точки зрения Эйнштейновской теории, то вряд ли Судьба живёт в соседнем доме.

***
В русском языке есть такие слова – ёмкие, сильные, яркие, от которых просто кровь в жилах играет! Только прислушайтесь: Тщета. Крушина. Соглядатай. Хламида. Сутяжничество. Сквалыжник. Зиждиться. Дескать (подходящая фамилия для отставного немецкого офицера). Недоуздок. Клёкот. Тщание. Шпалер. Бра (кстати, среднего рода). Квинтэссенция. Брюзга. Хлябь. Априори. Челядь. Ампир. Наитие. Пращур. Книгочей. Отнюдь (объясните мне смысл этого слова!). Спурт. Эссе. Смарагд. Чертог. Пасквиль. Гротеск. Трата (полтора выстрела «Калашникова»). И пусть большая часть этих слов заимствованная, любой язык мира блекнет перед этим списком!
***
У меня не осталось сил ни на борьбу с врагами, ни на дружбу с друзьями.
***
Идёте в гости без предупреждения, будьте готовы к тому, что вам не будут рады.
***
Каждой старухе по прорухе. Каждому Союзу по Аполлону. Каждому Далай по Ламе. Каждому Сакко по Ванцетти.
***
Первые сукины дети на Земле – Ромул и Рем.
***
Во французской водке нет японской правды.
***
Знаете, почему люди так часто теряются в лесу? Потому что дерево – плохой проводник!
***
В одной из рекламных контор, занимающейся компьютерной графикой, видел потрясающий плакат: на толстенном пласте из красной икры чёрной икрой было написано: «Жизнь удалась!!!»
***
Отношение ко времени у всех разное: детство времени не знает, юность – опережает, зрелость – догоняет, старость – влачится.
***
У кого-то читал: «Порождать свои дожди». Классно сказано!
***
Спускался за почтой, раздавил в подъезде жука. Когда поднимался, у него уже ножки отвалились.
***
Для меня футболисты и хоккеисты являются воплощением диаметрально противоположных проявлений мужского духа: на фоне настоящих бойцов и людей, не знающих сомнений на хоккейной площадке, футболисты всегда выглядят симулянтами и трусами. Всё их мастерство заключается в том, чтобы как можно убедительней корчиться от несуществующей боли в надежде выпросить у судьи штрафной или пенальти.
***
Истинно только то, что не противоречит твоим принципам.
***
Тусклое воскресение. За окном пролетают фанфары чужих свадеб. Друзья не появляются второй день. Девушке не позволяет звонить поздно проснувшаяся гордость. Розданы все авансы. Прочитаны Пелевин и Кортасар. А до твоего звонка осталось четыре дня. Как мне прожить эти дни?!
***
Счастье – это не тогда, когда получилось. И не тогда, когда получится, а тогда, когда получается. (Читал где-то.)
***
Каждый день приносит мне тысячу вопросов, и если к вечеру я нахожу ответ хотя бы на один из них, считаю, что день прожит не зря.
***
Самым страшным в моей жизни была смерть Патриции Хольман Ремарка. (Оглядываясь на Довлатова.)
***
Нет страшнее тюрьмы, чем тюрьма в твоей голове (Виктор Цой).
***
Прогулялся вчера по «Зангару». На первом этаже ненужные красивости. На втором – красивые ненужности.
***
Мои афоризмы – не всплеск эмоций и не следствие авитаминоза. На самом деле – это очень кропотливая и долголетняя работа по осмысливанию лепечущего летящего мимо мира.
***
Эрик Е. – человек, обладающий уникальным смехом. Он заразителен на-столько (смех, а не Эрик), что его присутствие заметно сразу. Однажды Эрик был на мероприятии в отеле «Хайят». Ему на сотку звонит знакомый, который тоже был в этом зале, и спрашивает: «Ты где?». Эрик отвечает: «В «Хайяте». «То, что ты в «Хайяте», я слышу. В каком ты конце зала, я тебя не
вижу!»

***
Люди и друзья, с которыми мы перестаём общаться, остаются в нашей памяти такими, какими были на момент разрыва наших отношений. И нам кажется, что они не развиваются. А на самом деле они растут, растят детей, повышают своё благосостояние и получают от Бога оценки за пройденные этапы жизни. Должно быть, так же думают обо мне. Многие, наверное, похоронили моё творчество. Хотя вот оно, живёт, дышит, мучает, пишется в стол, страдает и выливается на эти страницы. (Январь 2005 года.)
***
28-го февраля в преддверии своего дня рождения чувствовал себя ужасно в силу того, что за день до этого нахлестался пива. Говорю Даше: «Что-то я неважно себя чувствую…», на что она отвечает: «Так бывает перед рождением!»
***
Был вчера в Военторге, вся продаваемая военная утварь которого сузилась до одного столика. Звенящая, сверкающая турецко-китайская мишура поглотила весь милитаристский товар с потрохами.
***
Читаю, пишу, ем, сижу за компьютером, смотрю телевизор и слушаю музыку ночных труб. На скуку совсем нет времени.
***
Меня обманывает Гидрометцентр, меня обманывает моё правительство, меня обманывает моя девушка, меня обманывает моё сердце.
***
В наступившей зиме пропасть в заснеженных горах. Там, где не заходит солнце, где цвета и знакомства, ветры и удаль, где старые друзья и старые мысли о том, что жизнь светла и всё только начинается!
***
Очень нравится мне одно выражение: «Будь внимателен к тем, кого ты встречаешь по дороге наверх, потому что ты обязательно встретишь их, когда будешь спускаться вниз».

***
И она ко мне вернулась. Из закона сохранения материи. Из логики потерянных и найденных вещей. И ещё потому, что мне это было уже неважно.
***
Рустик Садыков. Удивительного таланта человек. В 1988-м году Рустик с Чоканом Уразаевым создали группу «Солнечный город». Учились они на ФМПМ, там же имели репетиционную каморку, которую благодушно делили с нами. Для меня эта группа была неким ориентиром, маяком в бушующем море зарождающегося рок-движения. Меня всегда удивляла их способность начинать песню всем коллективом (у нас, например, не хватало на это таланта и сыгранности). Рустем много писал, ноты делил по цветам, пел всего Гребенщикова (в те годы его знали единицы). Он поражал меня абсолютным безразличием к тому, как выглядит на сцене (для меня же внешняя сторона имела определяющее значение. К примеру, во время выступления я часто цеплял на грудь идиотский самодельный орден). А Рустем был другим. Поразительным. Тонким и интеллигентным. Начитанным. Со свечением за головой. Таких Бог любит. Я запомнил его таким. В мае 1993-го он был застрелен наёмным убийцей в собственном офисе. Рустик, ты слышишь? Я научился вступать в песню всей группой!
***
Если бы вы только знали, как я боюсь привыкнуть к одиночеству! (1996 год.)
***
Недаром «Осень» с английского переводится как падение (Fall). Этой осенью у меня настоящее падение!!!
***
Сижу дома, снаружи портится погода, за телеэкраном и газетными строками идёт чужая далёкая война в моей стране. О ней говорят с какой-то обыденностью в голосе, даже с бравадой. Молодцеватые полковники говорят о захваченных трупах чеченцев, которые они меняют на пленных разведчиков. Чеченцы размеренно копают траншеи, русские стреляют по Грозному снарядами, напичканными листовками; мелькающие гусеницы, какие-то отчеты о вылетах и артиллерийских обстрелах. И все это, повторюсь, легко и с улыбкой. Страшно...
***
Каждому таракану по отдельной квартире!
***
Пуля – дура. Губа – не дура.
***
Ох, бойтесь женщин, умеющих плакать на заказ!
***
У первой жены Эдуарда Лимонова, которой он посвятил сделавший его известным роман «Это я – Эдичка», была потрясающая фамилия Щапова-Де Карли. На Западе её называли Еленой Прекрасной.
***
Сделав сложный выбор между пивом и здоровьем.
***
Мороженое и пиво, решительную несовместимость которых я имел несчастье ощутить в клубе «My Town».
***
В Нижнем Новгороде в нижнем белье.
***
У нас очень скоро будет много друзей: это серьёзное испытание.
***
Однажды пошли мы с одним знакомым негром по имени Себастьян бухать. Купили водки, а место найти не можем. Решили попить на стройке. Договорились со сторожем. За полбутылки он позволил нам пройти на территорию. Короче, мы напились там так, что наш чернокожий друг перестал себя контролировать. Буквально не стоял на ногах. Ну мы взяли его на плечи и потащили прочь. К тому времени стемнело. Подвыпивший сторож вышел из своей берлоги, увидал нашу процессию и обиженно так говорит: «Эх вы! Я вас по-человечески пустил, а вы у меня рубероид пИздите!!!»
***
Один мой знакомый – Ерма уронил однажды в автобусе мелочь, стал поднимать и неожиданно для всех и в первую очередь для себя пукнул. Автобус был не полон, все сделали вид, что ничего не произошло. Он уже и сам поверил в то, что происшедшее осталось для пассажиров незамеченным, как вдруг один подвыпивший, помятого вида мужичишка говорит: «Вон ещё 20 копеек, пердун!»
***
Приходил ко мне выпивший Иса, кричал снизу так, что выглянули даже те, кому было лень.
***
Для появления во рту кислого вкуса нужна концентрация кислоты 0,001%.
***
Сегодня видел по телеку охоту на волков с вертолётов. Меня поразил момент, когда загнанный волк вдруг повернулся и с оскалом кинулся на вертолёт и ружейные выстрелы! Мне кажется, такое даже Высоцкому не виделось!!! (Июнь 2000 года).
***
Артист Георгий Бурков купил машину, но практически на ней не ездил. Она всё время стояла во дворе. Однажды соседи по двору говорят:
- Георгий, отгоните, пожалуйста, машину.
Он говорит:
- Без проблем.
И вдруг замахал на неё руками и закричал:
- Кыш, кыш!!!
***
У Айжаны отец – жуткий самодур. Однажды не разбудил её на Новый год, объясняя это тем, что хотел дать ей выспаться.
***
Поехать в Швейцарию, нанять швейцара.

***
Самые удивительные изобретения человечества: оливье, шоколад, скутер и вантуз.
***
Во время Чемпионата Европы по футболу многие форварды дарили голы своим женщинам. Да плевать возлюбленным этих футболистов на их голы! Да и на сам футбол тоже!!! (Июнь 2000 года.)
***
Почти по Голованову: однажды проснулся в темноте и полночи не мог ус-нуть от страшной мысли, что рано или поздно придётся умирать.
***
Узнал о том, что, оказывается, Стаханова звали Андреем. Когда передавали информацию в Москву, что-то напутали и вместо Андрея передали Алексей. Говорят, Сталину имя понравилось, говорит, простое русское имя. Так он стал Алексеем. Потом переправили паспорт. Не в этом ли кроется причина беспробудного последующего пьянства Стаханова, у которого в интересах идеологии отобрали даже имя?!
***
Есть профессии, в которых люди заведомо фальшивы: манекенщицы, бойцы кетча, ведущие утренних программ, официанты, продавцы в бутиках.
***
На Чемпионате Европы по футболу в июне 2000 года в полуфинальном поединке португальцы играли в своей традиционной бордово-зелёной форме, а Франция хотела выступить в синей национальной форме, но руководство УЕФА попросило их надеть белые футболки, объясняя это заботой о тех болельщиках, которые имеют чёрно-белые телевизоры. Вот это люди! Они думают о владельцах чёрно-белых телевизоров!!!
***
Тема диссертации: «Дискриминация буквы «ё» в русском языке».
***
Свой первый роман «12 стульев» Ильф и Петров везли в издательство на саночках! Кто сейчас вспомнит имена тех, кто, посмеиваясь, обгонял их на своих машинах? А Ильф и Петров на этих саночках въехали в историю!
***
Время лёгких успехов прошло! Скоро пройдёт. Должно пройти… (Из фильма «Приходите завтра».)
***
Новая осень в зрачках моего города. Дачный горизонт затянуло тоскливым дымом, только ветер и страх, как призраки, как воспоминания о тебе. Ветер и страх. И эта дикая нескончаемая боль между сердцем и дыханием. (Осень 1998 года).
***
В моём городе треснул воздух, новая осень выколола мне глаза и съела сердце моей последней любви.
***
Прочёл у Ярослава Голованова небольшую заметку о том, как к лобовому стеклу его машины прицепился жёлтый листок, похожий на посольский штандарт. Он пишет: «Я - посол Осени!». Классно сказано!
***
Контактный, как линза.
***
Американцы назвали «Красоту по-американски» вторым фильмом всех времён и народов. (Он уступает только «Крёстному отцу»). Что за люди?! Да откуда они знают хотя бы пару фильмов других времён и народов, если историю о «Титанике» они узнали только после блокбастера Камерона! Да что там говорить, я помню, как во время Чемпионата Мира по футболу, который проходил в США, во время уличного опроса НИКТО не мог ответить, кто такой Пеле!
***
Популярность актрисы Орловой была столь велика, что однажды во время какого-то приёма, куда она пришла со своим мужем и режиссёром Александровым (который её звездой-то и сделал), какой-то мужчина стал участливо их приглашать: «Проходите, дорогая Любовь Орлова! Проходите, уважаемый товарищ ОРЛОВ!!!»
***
Племянница Александрова обожала творчество Высоцкого и однажды стала уговаривать знаменитого режиссёра пригласить поэта к ним на дачу, на что Александров сказал: «Может, не надо: это так тревожно!!!»
***
Во время занятий сексом о работе думает 18% мужчин.
***
В детстве мама как-то мне сказала, что ночью Земля расположена вниз головой. И я помню, как часто выглядывал по ночам за окно в надежде увидеть всё в перевёрнутом виде.
***
Однажды 1-го апреля Андрей Макаревич с друзьями разыграли своего товарища. Тот очень любил носить шляпы. Как-то он пришёл к Макаревичу домой, оставил свою шляпу в прихожей. Макар ему говорит:
- Ой, что это у тебя с головой?
- А что такое?
- А нет, показалось.
Тут приходит ещё один друг и прямо с порога на друга:
- Ух, ты, что у тебя с головой?!
Тот уже не на шутку напугался, к зеркалу кинулся.
- Да нет, говорит, всё нормально, просто почудилось.
Потом пришли ещё трое, и все говорили про форму головы своего кента, но потом успокаивали тем, что всё в порядке, просто показалось. И вот когда пришло время расходиться, стал надевать бедолага шляпу, а она…не налезает!!! Парень чуть сознание не потерял! Оказывается, эти чудики, улучив момент, засунули под подкладку шляпы газету, отчего головной убор стал Уже!
***
Имя персонажа несуществующей книги – Любовь Догробова!
***
Отчего большинство художников носят бороды. Оказывается, они из неё делают себе кисточки. Дело в том, волос у человека четырёхугольный, в то время как волос из бороды имеет сечение в виде треугольника, что придаёт кисточке мягкость и особую эластичность. ***
Однажды в глубоком детстве тётя Лара осталась у нас дома со своим сыном, моим двоюродным братом – Сергеем. Поздним вечером, когда мы с Серёгой уже улеглись, она ворвалась в нашу комнату с круглыми глазами и стала утверждать, что только что на кухне видела Человека-невидимку. Много позже она объяснила свою выдумку тем, что хотела быстрее нас уложить спать и, возможно, сама того не подозревая, устроила мне одну из самых страшных ночей в моей жизни.
***
Юрий Анатольевич такой хохмач – повесил над унитазом спёртую со стройки табличку с оптимистичной надписью: «Не включать - работают люди!!!»
***
Дикая Орхидея Динго.
***
У Турсуна, который работает водителем в фирме «Ниссё Иваи Корпорейшн», на визитке написано «Специалист по доставке». Гоха добавляет: «Специалист по доставке пьяных тел», что очень недалеко от истины.
***
Здравствуйте, я ваша тёща!!!
***
Я потрясён, я потрясён, я потрясён!
***
Власть – самый сильный афродизиак. Это сказал Трумэн, а услышал я от Андрона Михалкова-Кончаловского.
***
В Англии в метро с недавних пор запрещены все вывески «Нет выхода», так как выяснилось, что они вызывают у посетителей подземки приступы суицида.
***
У нас дома звонок тихий, если что, стучите прикладом! (1995 год.)
***
Недавно увидел передачу «Случайный свидетель», в которой был сюжет про парня, весьма оригинальным образом сделавшего предложение своей девушке. Он заказал самолёт, тянувший за собой огромный транспарант, на котором объявлял о своих чувствах. Они сидели в ресторане на последнем этаже небоскрёба, и ни о чём не подозревавшую девушку снимала камера. И вот мимо их окон пролетает самолёт с этим полотнищем, парень встаёт на колени и под аплодисменты зала делает своей возлюбленной предложение. Не знаю, найдётся ли девушка, которая смогла бы устоять против такого романтического поступка!
***
Чайля – ежегодная жара в Ташкенте в 40°С продолжительностью в 40 дней.
***
Я общался с манекенщицами разного рода и толка, и вот что мне кажется: у них всех присутствует ошибка в воспитании. Причём где-то на самой ранней стадии.
***
Сытый обморок.
***
Злейший друг, закадычный враг.
***
У американцев натянутые улыбки. В самом прямом смысле этого слова. Как говорит Задорнов, каждое утро они натягивают улыбки, как трусы.
***
Всё детство я не любил короткую стрижку, а маме это нравилось. Чтобы как-то меня заинтересовать, она говорила, что когда у меня короткие волосы, они чуть-чуть вьются.
***
Очень давно запомнилась мне одна великолепная фраза: «Творчество – это союз человека и Бога, и чем меньше в нём участие человека, тем лучше». Так вот, есть фразы в песнях, которые человек при всём своём таланте написать не может, это творчество Бога. Например, у Цоя: «Крыши домов дрожат под тяжестью дней»; у Кинчева: «Где разорвана связь между солнцем и птицей рукой обезьяны»; у Шевчука: «Выросли перья у тощей зимы»; у Янки Дягилевой: «Листва упала пустым мешком, Над городом вьюга из разных мест» или «В моем углу – засохший хлеб и тараканы. В моей дыре цветные краски и голос. В моей крови песок мешается с грязью. А на матрасе позапрошлые руки»; у Земфиры: «Море обнимет, закопает в пески» или «Вороны-москвички меня разбудили…»; у Гребенщикова: «Между тем, кем я был, и тем, кем я стал, Лежит бесконечный путь» или «Скучно в доме, если в доме ни креста, ни ножа»
***
Известный музыкальный критик Артемий Троицкий подобрал для группы «А-Студио» очень точное определение – «Сопли в сахаре». И уже почти в оправдание отметил: «Они поют одну длинную нескончаемую песню. Но зато какую!» (1994 год.)
***
Весь мир сейчас испытывает страх перед «жёлтым» нашествием.
***
Идеальная температура в спальне для глубокого и восстанавливающего
сна +18°С.
***
Человека делают старым не морщины, а отсутствие мечты и надежды (Хорхе Анхель Ливрага.)
***
Сумерки, сползающие в ночь.
***
Лето поднимается в горы.
***
Набрал набор стандартных, но красивых фраз. Оцените. Она тебя не любит. Мир принадлежит мне. Для меня солнце встаёт и садится только с ней. Весь мир в твоём кармане. Буду защищаться сам. Я люблю. Я могу всё. Сколько можно ждать? Мир прекрасен, пока ты в нём существуешь. Как мне жить без тебя? Лето почти наступило. Вся жизнь до тебя – это вздор. Никто из нас не выйдет отсюда живым. Если ты кого-то любишь, то ты всегда останешься одинок. Ты есть, и этим ты права. Ты – весна этого мира, ты – соль земли. Если будет плохо, звони. Во всём виноват только я сам. Отвечаю за всё. Мы не сможем быть вместе. Я буду помнить тебя всегда. Живу одной лишь мыслью о тебе. Я верю в Бога, потому что только Бог мог создать такую девушку, как ты! Если меня расколоть, то внутри будет только она! Ты остаёшься главным волнением в моей жизни. Если у моей Вселенной был бы центр, то это была бы она! Как попасть в поле твоего зрения? За неё я готов драться со всем миром! Небесный цветочек! Мир не станет вертеться в другую сторону только потому, что в нём живёшь ты! Жизнь продолжается и с тобой, и без тебя. Да здравствует мир без тебя!
***
Иногда мне кажется, что я жутко стар. Вчера заметил во дворе сына одно-классника, который тайком курил (1996 год.)
***
Где-то читал, что музыка – это секс без физического контакта.
***
Что я делаю здесь? С этими новыми запахами, новыми друзьями. Новым, уже не удовлетворяющим весельем, с этим эрзацем, иллюзией чистой и лёгкой жизни, которую принято называть чужой? С этими новыми знаниями, новым тщедушным разочарованием? Где вы, мои старые друзья, где?! Сколько ещё дней, сколько лет, сколько боли, только ради того, чтобы рассказать вам, чем всё это закончилось. Снег за шиворот и Красная площадь, в каждом камушке которой я слышу отзвуки ваших шагов и голоса нашей молодости.
***
Искусство должно волновать, как красивая женщина. Неумение создавать такое искусство, равно как и наслаждаться им, есть явный признак импотенции.
***
Девушки спорной красоты.
***
Горы не плохие и не хорошие. Они есть, и это главная награда человеку.
***
Поехать в горы и притвориться счастливым.
***
Однажды сотрудники передачи «Спокойной ночи, малыши!» решили сделать подарок детям одного из интернатов. Они пришли туда с концертной программой, а главное, они хотели познакомить детей с теми, кто делает эту популярную передачу и показать артистов, говорящих голосами Хрюши, Степашки, Фили и Каркуши. Но у детей началась настоящая истерика: они не могли и не хотели поверить в то, что их полюбившиеся персонажи – куклы! Вот так, товарищи взрослые, не отнимайте у детей их иллюзии!
***
Глупо запивать вином желудочные таблетки.
***
Муха, утонувшая в варенье, считается вареньем.
***
За то, что в 17 лет имеешь, в 25 – начинаешь бороться, а в 40 – отдаёшь жизнь.
***
Наблюдая агонию насекомого мира. (Осень 1997 года.)
***
Главный враг человека – сам человек.
***
Богатство – не порок.
***
Оказывается, 99% всех погибших ковбоев, открывающих Дикий Запад, умирали не от перестрелок, а от простуды. Это уже кинематограф создал им такой выгодный миф.
***
На рынке:
– Это что?
– Смородина.
– Чёрная?
– Красная.
– А почему белая?
– Зелёная!
(Слышал у какого-то сатирика.)
***
У осьминогов три сердца.
***
Одно время на улицах нашего города я не видел ни одного парня с гитарой. В наши времена, помнится, из нашего класса не пробовал свои силы на гитаре только умник Димка, увлекавшийся исключительно химией. Вот вам и результат: вы видите, что творится на казахстанской эстраде?! Зато теперь столько волосатого люда с гитарами появилось в нашем городе! Запомните мои слова: через пять лет пара-тройка групп должна о себе заявить!
***
Пример детской непосредственности и таланта – дети моего отряда пионерлагеря «Дзержинец». Они называли мой медиатор «пластмассовым ногтем».
***
Оказывается, космос расположен не так уж далеко от нас – на расстоянии одного часа езды на машине, если ехать прямо вверх.
***
Арахис – не орехи, а бобы, а бананы – трава.
***
Апельсин – единственный фрукт, в котором не заводятся черви.
***
Капрофаги – животные, поедающие собственный кал.
***
Калораж – количество калорий в том или ином продукте.
***
Длина всех кровеносных сосудов человека составляет больше 100.000 километров. Весь этот путь кровь пробегает за 11 секунд. Это работа сердца.
***
При Екатерине была под Полтавой деревня, в которой все жители носили фамилию Вошкины. И вот обратились как-то они к Екатерине с просьбой поменять незвучную фамилию на Вощенковы. Получив согласие императрицы, вернулись в деревню с радостной вестью, а один мужик, хлюпкий да неприметный воспротивился, говорит: «Это родовая фамилия, и менять я её не намерен!» Заупрямился, и всё тут! Из всех жителей только он оставил фамилию неизменённой. И что бы вы думали? Через 200 лет все жители снова имели фамилию Вошкины!
***
Улица разбитых физиономий.
***
Посмотрел сегодня «Армагеддон». Что за люди эти американцы?! Однозначно в их головах солома вместо серого вещества! Не могут же нормальные люди думать, что наши космонавты летают в космос в телогрейке и шапке-ушанке!!! Что за бездарщина: глупые бесконечные проезды, неоправданные нестрашные взрывы в каждом кадре. Тупость!
***
Однажды ехал в такси с мужиком, который являлся охранником Кунаева. Он рассказал, что на Кунаева было покушение. Нападавший попал ему в ногу, после чего Кунаев до конца жизни хромал. А нам ничего не было известно! И до сих пор никто не знает.
***
За час человек в среднем прикасается к 600 различным предметам. И оставляет на этих предметах часть себя. Причём далеко не лучшую часть. Следы слюны, мочи, фекалий, пота и крови были найдены повсюду – от банков до супермаркетов.
***
Ребята, всегда помните, что все пейджеры – предатели.
***
Жаркая осень, у меня облез нос, и треснуло сердце.
***
Забавна разница в физической конституции стайеров и спринтеров. Первые высохшие, как наркоманы, а вторые – накачанные и стройные.
***
Детские воспоминания - самые яркие. Я до сих пор помню, как пахнет свежее больничное бельё. А ещё, как вечерами с тоской глядел в замочную скважину закрытого ординаторского кабинета на телефон на столе главврача. Мне думалось, что стоит только найти ключ к этой двери, и я смогу позвонить маме, чтобы она забрала меня из больницы.
***
Сегодня просмотрел программу передач, не поленился и подсчитал количество сериалов, которые идут в один день. Насчитал 67 сериалов!!! Надо учитывать, что на каналах EuroSport, ESPN, MTV, Channel [V], Discovery и FTV сериалов нет. То есть из 18 каналов (ОРТ, РТР, ТВЦентр, АСТ, НТВ, ТВ6, RenTV, ЮCA, Культура, Хабар, Казахстан-1, НТК, Рахат, КТК, Тан, 31-ый Канал, Шахар, Никелодеон) в среднем на один канал приходится 3,7 сериала в день!!! (18 июля 2000 года.) 2005 год: ситуация значительно ухудшилась, в среднестатистический день, в среду 12-го января 2005 года, я насчитал 159 (!) сериалов. Из 39 каналов, что вещают в этот день, без сериалов обходятся «Rambler», «Mezzo», «МУЗ-ТВ», «Euronews», «Eurosport», «7ТВ» и «РБК». Не стал я считать и «Nickelodeon», «Fox Kids» и «Discovery», хотя нужно признать, что их вещание – сплошной сериал. Таким образом, на каждый канал пришлось по 4 сериала. А абсолютный рекорд у «НТК». В день у них идёт 15 сериалов и ни одного кино!
***
Вы мне можете не поверить, но по «Хабару» идёт сериал «Рэкс – друг полицейского».
***
В детстве мне всегда было так радостно и легко, когда после просмотра фильма, в котором главный герой погибает, я узнавал от мамы, что актёры никогда не умирают, что это только игра.
***
Всегда, когда мою руки после туалета, я думаю, слышит ли шорох моего полотенца мама Довлатова?
***
Я одновременно пользуюсь семью полотенцами: одно после обливания, другое банное, одно личное, два ножных и два ручных. И, подобно профессору Преображенскому, хотел бы завести ещё одно.
***
Я бездельник мира сего.
***
Спуститься вниз, замирая сердцем, отворить дверь и получить пулю в лоб!
***
У меня не настроение, а сплошной суицид.
***
Моя девочка утром продаёт корейские салаты на барахолке, а вечером идёт на папины деньги в «Айю» (1994 год).
***
Из-за Довлатова я не люблю Евтушенко. Ничего не поделаешь: для меня Довлатов – истина в последней инстанции.
***
Однажды видел, как переживал свой провал на зачёте по русскому языку мой сосед по двору – Даур. Он ходил и в отчаянии размахивал руками. Кричал: «Ну что ей стоило написать всего два слова, всего два: «За и Чёт!!!»
***
Солистка группы «Кардиганс» Нина Перссон говорит: «Если бы я могла, я сожгла бы Америку, а пепел съела бы, чтобы она всё время была внутри меня!»
***
Глупый уродливый клоун, пристающий к двум девушкам, из рекламы жвачки «Дирол» является для меня воплощением Америки: фальшивый, самодовольный, разукрашенный, напыщенный и пристаёт ко всему миру.
***
Когда мне лень мыть руки, я мочу только кончики пальцев.
***
Где Тонька, там и рвётся.
***
Два моих одноклассника, Лёша Г. и Саня С., всю школьную жизнь проходили в любимчиках и почётных учениках у одной из самых строгих учителей – Ирины Гавриловны Литвиновой, преподавателя русского и литературы. По её предмету оба были круглыми отличниками, и оба сейчас говорят: «ЛОЖАТ»!
***
В 1988-м году попал я в астрономический кружок «Антарес», бессменным вдохновителем и руководителем которого была Ада Хафизовна Маматказина. Она, уникальный человек, делилась своими знаниями и душевным теплом со всяким сбродом и хулиганьём, теми, кого больше не брали ни в какие кружки. Из-за этого немощные и слабые слушатели конкурирующего кружка «Плеяды» за глаза трусливо называли нас «Адовы дети», сами того не подозревая, насколько они были недалеки от истины!
***
В 1989-м году я работал в школе № 19. Помню, те учителя, которые вначале произвели на меня самое хорошее впечатление, на поверку оказались гнусными подлецами.
***
Немало горжусь тем, что за всю жизнь не просмотрел ни одной серии ни одного сериала.
***
Дамир Т. в восьмом классе начал сильно пить. Однажды напился так, что не мог даже сидеть на скамейке. Тут по двору проезжает милицейский наряд, мы все подпёрли Дамира с разных сторон, чтобы он производил впечатление трезвого человека. Менты подошли к нам и говорят: «Чего расселись? Ну-ка, пошли вон отсюда!». Мы безропотно разошлись, а Дамир, оставшись без опоры, упал лицом в землю. Так он впервые попал в вытрезвитель.
***
Однажды обмывали знакомые менты получение одним из них, Олегом Б., звания капитана. На семь человек было десять бутылок водки. Когда все уже были в бешеном подпитии, Олег хвастливо пустил по кругу свою новую фуражку. Когд


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Наконец Казахия обрела свободу и избавилась от чужеземцев, которые грабили ее.
Никто не хотел быть ханом на опустошенной земле, некому было управлять государством.

Аксакалы обратились к Богам: «Помогите нам выбрать достойного хана!». Боги, посовещавшись, предложили им кандидатуру полководца Адала. Он получил это прозвище за честность и порядочность, никогда не грабил людей и не был алчным при дележе богатств.

Наконец Казахия обрела свободу и избавилась от чужеземцев, которые грабили ее. Никто не хотел быть ханом на опустошенной земле, некому было управлять государством.

Аксакалы обратились к Богам: «Помогите нам выбрать достойного хана!». Боги, посовещавшись, предложили им кандидатуру полководца Адала. Он получил это прозвище за честность и порядочность, никогда не грабил людей и не был алчным при дележе богатств.

Народ выбрал его и радовался, теперь Боги будут им помогать. Новый хан предложил с почестями похоронить батыров и воинов на кладбище, устроить им большой ас (панихиду), и построить им белый мазар. В жертву он принес белую лошадь, и попросил оградить его народ от болезней и от войн. Богам понравилось, что хан, победив гордыню, увидел в них союзников. Летом они посылали на землю дожди, скот всю зиму пасся на пастбищах. Народ повеселел, счастье пришло в Казахию, молодежь ставила алтыбакан (качели) и, раскачиваясь, пела песни, восхваляя щедрость Богов и мудрость Хана. Возле каждого аула паслись большие стада лошадей и гурты овец.

Со всеми соседями был заключен договор о мире. Казахи гордились, что Боги помогли им выбрать такого замечательного хана, при нем расцвела Казахия. Никогда на ее земле не было такого изобилия! Особенно хан любил молодежь. С каждого двора в ханскую ставку присылали юношей. Джигитов назначали нукерами, обучали грамоте и военному искусству. В день совершеннолетия им дарили скакуна и белую юрту, чтобы в дальнейшем он мог завестись семьей. Со временем хан обещал выбрать среди них достойного и передать ему трон, сыновей у него не было.

Шло время, правитель старел, и не спешил назначить своего избранника. Избалованная молодежь не знала чем заняться, устраивала набеги на соседей, угоняла их скот. Постепенно среди нукеров появились недовольные, они разбогатели за счет грабежей и мечтали о власти. Все чаще соседи обращались к хану с жалобами, а молодежь старалась навредить ему, и сделать виновником всех бед. Простой народ любил своего правителя и молился за него. Аксакалы его поддерживали, видели в нем мудрого и умного политика.

Молодежь при хане старалась показать свою доблесть и удаль, но с каждым годом лицо его мрачнело, среди джигитов не было ни одного, которого он мог сделать своим ставленником. Он видел, как алчны и жадны молодые люди. Все время они соперничали между собой, старались богаче одеться и кичились своим происхождением. Им казалось, что хан к ним несправедлив и не хочет отдавать им трон. Они решили его убрать.

Когда Боги узнали, что против их ставленника существует сговор, они решили наказать Казахию. Вначале послали на землю засуху. Солнце днем и ночью нещадно палило, сгорели травы, засохли реки, нечем было кормить и поить скот. Этим их несчастья не закончились, когда от жажды погиб скот, беспрерывно полили дожди, ни днем, ни ночью они не прекращались. Солнце как будто навсегда покинуло Казахию. В стране наступил мрак. Ханство обнищало, а молодежь радовалась, при мраке проще было грабить, а виновников всех несчастий они опять называли хана.

Аксакалы поняли, что Боги им мстят за неуважение к Правителю. Они стали стыдить своих детей, говорили, что в самые тяжелые годы хан принял нищее государство, сделал его богатым. «Из вас не получится правителя, потому что вы ничего не умеете делать, только грабить и воровать! Настанет время, и он сам назначит преемника!». Но распоясавшаяся молодежь пригрозила аксакалам выгнать их вместе с ханом. Однажды они велели всем собраться и пойти к ханской ставке. Туда заставили придти даже стариков и женщин с грудными детьми. И требовать стали от хана, чтобы он отказался от власти.

Они выступали, и говорили, что он стар и больше не сможет править государством, от этого их беды. Боги решили вмешаться. Не будет покоя на этой земле, и объявили, что сами назначат хана. Перед этим они обратились к молодежи: «Докажите, что из вас получится хороший правитель? Что вами управляет не жажда власти, а сыновняя любовь к народу! Чтобы рассеять мрак над вашей страной, один из вас должен вырвать сердце из груди! И тогда над вами рассеются тучи, и засияет солнце. Этим вы избавите свою страну от несчастий, которые сами навлекли на себя». Наступила тишина.

Прошел день, два, три, народ не расходился, а смельчака, среди них, не нашлось. Молодежь стояла и переговаривалась между собой: «Это Боги сговорились со старым ханом и хотят ему помочь избавиться от нас! Если вырвать сердце, будешь трупом и ханом точно не станешь. Если мы молодые и умные вырвем сердце, он избавится от соперников!»

Старый хан считал себя виновным во всех бедах, он решил, что молодым, нужно жить: «Я стар и не так уж много мне осталось, пусть молодежь правит ханством! Если мое вырванное сердце поможет моему народу, исчезнет тьма, я обязан это сделать!» Когда хан вырвал свое сердце, вместо него оказалось маленькое солнце, которое рассеяло мглу. Оно бывает только у избранных. Это еще раз подтверждает, что не каждый человек может стать ханом!

Тогда Боги сказали: «Вот Ваш хан! Пусть он правит вами пожизненно! Если кто-то из вас захочет стать ханом, пусть вырвет сердце и заменит его! Молодежи стало стыдно, они поняли, чтобы стать ханом, не обязательно быть молодым, нужно уметь жертвовать собой ради народа! Недолго правил хан своим народом. В отличие от Богов он не бессмертен. Он передал свой трон женщине, никто не знает ее имени, говорят, она была достойной правительницей. Когда народ принял ислам, женщин стали считать на ступень ниже мужчин. Я спросил дедушку: «А в каком веке правил Хан Адал?».

- Я не знаю ничего, эту притчу рассказал мне дед, нигде я не встречал я это имя. Может, мой дед придумал ее для меня, а может жил такой человек под другим именем? А возможно были такие правители, что заставили казахский народ забыть о хорошем хане, редко кто так заботится о своем народе. Только в сказке хан мог вырвать сердце, чтобы спасти Казахию!


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Наконец Казахия обрела свободу и избавилась от чужеземцев, которые грабили ее. Никто не хотел быть ханом на опустошенной земле, некому было управлять государством.

Аксакалы обратились к Богам: «Помогите нам выбрать достойного хана!». Боги, посовещавшись, предложили им кандидатуру полководца Адала. Он получил это прозвище за честность и порядочность, никогда не грабил людей и не был алчным при дележе богатств.

Народ выбрал его и радовался, теперь Боги будут им помогать. Новый хан предложил с почестями похоронить батыров и воинов на кладбище, устроить им большой ас (панихиду), и построить им белый мазар. В жертву он принес белую лошадь, и попросил оградить его народ от болезней и от войн. Богам понравилось, что хан, победив гордыню, увидел в них союзников. Летом они посылали на землю дожди, скот всю зиму пасся на пастбищах. Народ повеселел, счастье пришло в Казахию, молодежь ставила алтыбакан (качели) и, раскачиваясь, пела песни, восхваляя щедрость Богов и мудрость Хана. Возле каждого аула паслись большие стада лошадей и гурты овец.

Со всеми соседями был заключен договор о мире. Казахи гордились, что Боги помогли им выбрать такого замечательного хана, при нем расцвела Казахия. Никогда на ее земле не было такого изобилия! Особенно хан любил молодежь. С каждого двора в ханскую ставку присылали юношей. Джигитов назначали нукерами, обучали грамоте и военному искусству. В день совершеннолетия им дарили скакуна и белую юрту, чтобы в дальнейшем он мог завестись семьей. Со временем хан обещал выбрать среди них достойного и передать ему трон, сыновей у него не было.

Шло время, правитель старел, и не спешил назначить своего избранника. Избалованная молодежь не знала чем заняться, устраивала набеги на соседей, угоняла их скот. Постепенно среди нукеров появились недовольные, они разбогатели за счет грабежей и мечтали о власти. Все чаще соседи обращались к хану с жалобами, а молодежь старалась навредить ему, и сделать виновником всех бед. Простой народ любил своего правителя и молился за него. Аксакалы его поддерживали, видели в нем мудрого и умного политика.

Молодежь при хане старалась показать свою доблесть и удаль, но с каждым годом лицо его мрачнело, среди джигитов не было ни одного, которого он мог сделать своим ставленником. Он видел, как алчны и жадны молодые люди. Все время они соперничали между собой, старались богаче одеться и кичились своим происхождением. Им казалось, что хан к ним несправедлив и не хочет отдавать им трон. Они решили его убрать.

Когда Боги узнали, что против их ставленника существует сговор, они решили наказать Казахию. Вначале послали на землю засуху. Солнце днем и ночью нещадно палило, сгорели травы, засохли реки, нечем было кормить и поить скот. Этим их несчастья не закончились, когда от жажды погиб скот, беспрерывно полили дожди, ни днем, ни ночью они не прекращались. Солнце как будто навсегда покинуло Казахию. В стране наступил мрак. Ханство обнищало, а молодежь радовалась, при мраке проще было грабить, а виновников всех несчастий они опять называли хана.

Аксакалы поняли, что Боги им мстят за неуважение к Правителю. Они стали стыдить своих детей, говорили, что в самые тяжелые годы хан принял нищее государство, сделал его богатым. «Из вас не получится правителя, потому что вы ничего не умеете делать, только грабить и воровать! Настанет время, и он сам назначит преемника!». Но распоясавшаяся молодежь пригрозила аксакалам выгнать их вместе с ханом. Однажды они велели всем собраться и пойти к ханской ставке. Туда заставили придти даже стариков и женщин с грудными детьми. И требовать стали от хана, чтобы он отказался от власти.

Они выступали, и говорили, что он стар и больше не сможет править государством, от этого их беды. Боги решили вмешаться. Не будет покоя на этой земле, и объявили, что сами назначат хана. Перед этим они обратились к молодежи: «Докажите, что из вас получится хороший правитель? Что вами управляет не жажда власти, а сыновняя любовь к народу! Чтобы рассеять мрак над вашей страной, один из вас должен вырвать сердце из груди! И тогда над вами рассеются тучи, и засияет солнце. Этим вы избавите свою страну от несчастий, которые сами навлекли на себя». Наступила тишина.

Прошел день, два, три, народ не расходился, а смельчака, среди них, не нашлось. Молодежь стояла и переговаривалась между собой: «Это Боги сговорились со старым ханом и хотят ему помочь избавиться от нас! Если вырвать сердце, будешь трупом и ханом точно не станешь. Если мы молодые и умные вырвем сердце, он избавится от соперников!»

Старый хан считал себя виновным во всех бедах, он решил, что молодым, нужно жить: «Я стар и не так уж много мне осталось, пусть молодежь правит ханством! Если мое вырванное сердце поможет моему народу, исчезнет тьма, я обязан это сделать!» Когда хан вырвал свое сердце, вместо него оказалось маленькое солнце, которое рассеяло мглу. Оно бывает только у избранных. Это еще раз подтверждает, что не каждый человек может стать ханом!

Тогда Боги сказали: «Вот Ваш хан! Пусть он правит вами пожизненно! Если кто-то из вас захочет стать ханом, пусть вырвет сердце и заменит его! Молодежи стало стыдно, они поняли, чтобы стать ханом, не обязательно быть молодым, нужно уметь жертвовать собой ради народа! Недолго правил хан своим народом. В отличие от Богов он не бессмертен. Он передал свой трон женщине, никто не знает ее имени, говорят, она была достойной правительницей. Когда народ принял ислам, женщин стали считать на ступень ниже мужчин. Я спросил дедушку: «А в каком веке правил Хан Адал?».

- Я не знаю ничего, эту притчу рассказал мне дед, нигде я не встречал я это имя. Может, мой дед придумал ее для меня, а может жил такой человек под другим именем? А возможно были такие правители, что заставили казахский народ забыть о хорошем хане, редко кто так заботится о своем народе. Только в сказке хан мог вырвать сердце, чтобы спасти Казахию!


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Тамара сорвала покрывала с зеркал, открыла окна в зале, солнечные лучи весело ворвались в комнату и стали хозяйничать на портрете Бориса - муж в генеральской форме был изображен во весь рост. Лучи коснулись его лица и картина, как будто ожила, Борис с улыбкой смотрел на жену, казалось, что вот он сойдет с тяжелой рамки подойдет, обнимет и спросит: «Как дела? Голубушка, что ты сегодня невеселая, а ну улыбнись!» Тамара встала на колени перед портретом: « Боря!!! Как я жить буду без тебя? Скажи, что это неправда? Ты не умер, ты не можешь оставить меня одну! Она целовала портрет, стоя на коленях, тяжелая картина угрожающе сдвинулась, женщина упала перед портретом и стала молиться, плакать, просить Бога оживить мужа, кричала, ее плач и крик доносился до соседей.

Соседка Гаухар говорила мужу: «Только я ушла – слышишь, она криком кричит? Жаль Тамару, ближе и роднее у нее никого не было! Она ведь сирота для нее семья – святое. Никто не вернет ей Бориса. Страшная потеря не только для нее и для нас …»
Я - вдова – произнесла женщина. Господи, какое страшное слово! У нее не было сил ни плакать, ни кричать она обессилела, попробовала уснуть, но сна не было, она стала приводить свои мысли в порядок, Бориса не вернешь, как жить дальше, что делать…? Она вернулась в зал, рядом с портретом ей было спокойнее, будто муж рядом. Картину нарисовал Сайран – художник - сын Касыма. С его отцом Борис побратался в армии и любил, как брата. Они служили в глухом Забайкалье, где Борис чуть не погиб. Один из новобранцев прострелил ему руку, Касым тащил его на себе до больницы. Муж признался: «Если бы не Касым, я бы умер - холостым, а ты осталась старой девой». Тамара не хотела огорчать мужа - участь старой девой никогда ей не грозила. названый брат не очень нравился Тамаре, она пробовала робко намекнуть мужу. Борис заявил: «Нравится - не нравится наша дружба - спрашивать тебя не стану. В случае ультиматума – выберу Касыма». Борис в шутку предупреждал: «Если хочешь угодить мне, уважай брата!» Постепенно она привыкла к немногословному другу и с годами подружилась с его женой. Они с Борисом были чем-то похожие - оба высокие широкоплечие спортивно сложенные. Зимой и летом занимались спортом: бегали, играли в футбол, охотились,а в выходные любили выезжать на природу. У Касыма было пятеро детей, а у них сын и дочь. Сына они потеряли – он пристрастился к наркотикам, Борис признался жене - мы оба с тобой виноваты, - проглядели парня. Дениса повесили в гостинице, куда он пошел отдавать долг за наркотики. Тамара долго не могла простить мужу и себе – потерю сына. С годами стала обвинять себя. Что скрывать хорошо ей жилось с мужем- начальником, постоянно приглашали в гости - сауна - рестораны – юбилеи - некогда было заниматься ребенком. Он рос, а за ним глаз да глаз нужен был, в сомнительную компанию попал. Подарили машину – решили друзья уважать станут, а они пристрастили его к наркотикам и к играм. А дети Касыма не доставляли родителям проблем - может оттого, что их было много, Гаухар не работала, занималась их воспитанием. Старший - Сайран – стал известным художником, он предложил Борису, позировать, а так как муж все время на работе, портрет писал по памяти. Он вырисовывал каждую черточку на лице: морщинки на лбу, ямочку на подбородке, пронзительный взгляд синих глаз, тонкие как две полоски губы, непокорный чуб. Вначале она была против картины, не любила, когда живых людей рисуют. Портрет повесили в зале на видном месте, она долго не могла к нему привыкнуть: пугалась, включив свет, - огромное полотно занимало полстены, и те, кто видел картину, восхищались работой художника. Женщина вглядывалась в каждую знакомую черточку, как будто ее взгляд мог оживить картину. Как Борис радовался: какой молодец Сайран! Угодил он своему дяде! Дети Касыма называли его дядей. А он их сынками, после смерти собственного сына, относился к ним, как к родным. На картине Борис как живой! Говорят, душа умершего сорок дней находится в доме, а потом уходит. «Борис! – обратилась она к нему. Скажи, как мне жить?» И зарыдала.

Она ни разу не похвалила картину, ей хотелось сказать мужу: сними. А муж как ребенок, хвастался, всем показывал портрет и радовался, когда Сайрану предложили выставить работы в Германии. За работу художник денег не взял, юноша сделал удачный портрет и гордился своей работой. Борис после тридцати лет расцвел, как расцветает черемуха, отдавая свою красоту людям. Почему она сравнивает его с черемухой? Потому что он обожал это растение и как-то сказал: Посмотри, она всю красоту отдает людям и не требует ничего взамен. Он тоже отдал себя людям.

Тамара как-то призналась мужу: «Как скажу, что муж работает начальником в милиции, люди с пониманием кивают. У тебя ужасная профессия! Столько фильмов, столько негативной информации о работниках внутренних органов, иногда стесняюсь говорить где ты работаешь». Борис обиделся, молча ушел в кабинет и до утра не оттуда выходил. А вечером следующего дня велел ей сесть на милицейский уазик, привез к себе на работу. Отвел в оперативный отдел, посадил на пульт и произнес: «Посмотри, какая у мужа работа! Почему такое неуважение к моей профессии? Почему все думают, что в милиции работают только взяточники и коррупционеры. Я хочу голубушка, чтобы ты гордилась мужем, а не стеснялась. Я ничего не рассказываю о своей работе, если бы ты знала, как благодарят нас спасенные люди и с какой мразью приходиться нам общаться? В отделе было прохладно, ни на минуту не замолкал телефон, беспрерывно звонили, просили о помощи, машины не успевали выезжать на вызовы. Впервые Тамара узнала, что в их городе ужасная криминальная обстановка. Муж никогда ничего не рассказывал. На экранах мониторов: мольбы, крики, плач женщин и детей. И всем требовалась их помощь. Она несколько раз брала трубку, помогала сотрудникам (им надо было сходить в туалет, перекусить). Женщина посмотрела на часы, время - два часа ночи – наверное успокоились, мелькнула в голове фраза, но оказалось это время - является пиком всех преступлений. В ее родном городе как в Техасе, дрались, убивали, насиловали, избивали. Только в семь часов утра стихнул шквал звонков. Тамара уснула, ее разбудили - за ней приехала машина и отвезла домой. Как-то пребывая в хорошем настроении, Борис признался: «Это Касым предложил свозить тебя туда, я думаю, ты теперь имеешь представление о нашей работе. Подружки побаивались Бориса и признавались Тамаре: взгляд твоего мужа пронзает до мозгов. Одна из сокурсниц решила пококетничать, муж предложил: «Тамара гони ты эту подругу - она непорядочная». Женщина не знала, как мягко сказать ей, что мужу не нравится ее поведение, а она возьми и скажи: как увижу твоего Бориса, так и хочу спросить, что ты в нашей Тамаре нашел, в училище такая неприметная была? С тех пор жена поверила мужу и стала осторожнее с подругами. Может благодаря его проницательному взгляду, преступления - раскрывались, он любил свою работу, Борис получал звездочки - быстро поднимался по служебной лестнице.

Тамара погрузилась в воспоминания: встретились они случайно и с первой встречи полюбили друг друга. Он – милиционер, она - медсестра. Муж признался, как увидел твои зеленые кошачьи глаза, как в омут головой кинулся. Глазища у тебя необыкновенные, то бирюзовые, то зеленые, как у кошки, то, как у ведьмы бездонные. Вообще ты - опасная женщина! Девушка обратила внимание на смелого юношу он заговорил с ней. С этого дня они были вместе почти сорок лет. Муж гордился ее красотой, восхищенно говорил: мужики глаз от тебя оторвать не могли! Ты еще та ведьмочка! Ты ведь и меня околдовала! Борис любил наряжать ткани вместе выбирали, фасоны придумывали, на зарплату милиционера не очень развернешься. Он и с командировки привозил ей вещи, на олимпиаде в Москве в 1980 году он умудрился достать ей французский бирюзовый костюм. Муж любил этот наряд, когда Тамара надевала, он говорил: «Ты в этом костюме - страшная женщина».

Любого мужика можешь свести с ума».

Прошло сорок пять дней как Тамара потеряла смысл жизни, потеряла Бориса. Он уехал в командировку, позвонили с работы: ваш муж внезапно заболел. Когда в их дом, вошли его сослуживцы, Тамара поняла - с мужем случилось несчастье. Он умер в гостинице от сердечного приступа. Свет померк в ее глазах. Без него пришла весна вступила в свои права, звонкоголосые ручьи, рождались на глазах, бежали весело и исчезали в арыке, жарко светило солнце, птицы возвращались домой, женщина с тоской встречала прилетающих птиц, а может в одной из них душа Бориса? Нет, он достоин большего - вернуться в обличии льва или тигра. В детстве она верила: если умрет, мир исчезнет с ней, а природа продолжает радовать людей.

Однажды она обратилась к солнцу с вопросом: «Неужели тебе безразлично, что ушел из жизни молодой красивый мужчина? Как ты можешь светить и радоваться, когда у меня горе?» И тут небо потемнело, прогремел гром, засверкали молнии, внезапно полил дождь. Женщина была благодарна Всевышнему за проявленное участие. После смерти мужа Тамара как будто окаменела. Она не хотела говорить, лежала, уткнувшись в одну точку. И мысленно ждала каждый день, каждый час, каждую минуту - зазвонит звонок и в дом войдет его хозяин. Она не любила это слова, и только теперь поняла, Борис был - хозяином, главой семьи, отцом, дедушкой. Лариса – сноха Бориса называла его айсбергом. В жизненных ситуациях не терялся, выходил - победителем. Красивый, умный самый лучший мужчина ее жизни. До мельчайших подробностей она помнит свадьбу, рождение дочери, ссоры и примирения. Тамара догадывалась: женщины его любили, были у него грехи, ревновала, скандалила, пока родственница не успокоила: перебесится, будет с тобой. Дурой будешь, если потеряешь, за таким как за каменной стеной. Делай вид, что веришь, прикинься дурочкой, следи за собой, с мужиками кокетничай, побесится и к старости успокоится. А одна подружка призналась: Тамарка я завидую тебе у тебя муж - как скульптура, Бог наградил его ростом, внешностью, мужским обаянием, надежностью, храбростью – настоящими мужскими качествами. Тамара выходила замуж не за генерала, а за простого милиционера. Как они радовались, когда получили комнату в семейном общежитии, потом - хрущевку, всем довольствовались, женщина чувствовала, он - неординарная личность, многого добьется. Люди говорят разное: на его работе хрустально чистым не будешь, он не наглел, подчиненные уважали его. Если было плохо, он советовался с Касымом, доверял больше чем жене. Тамара перестала обижаться, они отлично справлялись со своими проблемами. С годами она стала завидовать их дружбе, вместе служили, вместе пошли работать в правоохранительные органы! У них были благие намерения - бороться с несправедливостью, но два человека не переделают мир, а они любили свою работу.

Когда Борис стал генералом, Тамара спрашивала мужа: «Не слишком ли ты ему доверяешь? – пробовала оградить мужа от его влияния. После декабрьских событий в Казахстане, его перевели в другую систему, устроили гонения, но он не дал друга в обиду, не без его участия его перевели работать заместителем начальника по кадрам в его управление. Борис пробовал вытащить друга из этого ведомства не дали. Тамара в душе возмущалась: «Какая может быть дружба между начальством и подчиненным? Человек другой нации, и менталитет другой». Только вслух боялась произносить свои мысли. Она могла купить любую понравившуюся вещь, но не имела права влезать в его работу. Касым чувствовал, что жена друга его недолюбливает, поэтому старался реже появляться у них в гостях. Однажды поделился с другом: «Тамара меня недолюбливает, извини, я это чувствую". Борис успокоил: тебе это кажется. А ее предупредил: «Никаких косых взглядов, полюби Касыма, как моего брата». С годами она поняла муж прав, он оказался настоящим другом и даже больше… Друзья приобрели участки земли под будущие дома, вместе строили особняки, и жены со временем их сдружились. Гаухар была послушной женой, нарожала Касыму пятерых детей и никогда не жаловалась на свою участь. Тамара всем сердцем хотела ей помочь ругала: зачем рожаешь, хватит и трех. «Правильно сделала» - сказала вслух Тамара - глядя в свое отражение. Я была эгоисткой, Борис мечтал иметь много детей. Она взглянула на свое отражение и буквально отскочила. Оттуда на нее смотрела старуха. Поблекшая с потухшим взглядом со скорбной морщиной у рта. Господи! – закричала женщина. Скажи, как мне жить!

Помоги! И зарыдала. После смерти Бориса было столько рядом людей, похороны, поминки все делали друзья, она – вдова - принимать соболезнования. Женщина равнодушно взирала на приготовления, ей казалось, что это спектакль, где почему-то она главная героиня: плакала, слушала участливые речи и никак не могла понять, почему в их доме столько народу? Только когда внесли его тело, она упала в обморок, Борис лежал в гробу в орденах в генеральской форме, но с чужим лицом. Вчера она проводила в Германию дочь с внуками. Дочь торопилась домой, но не могла бросить мать, Тамара сама предложила ей: «Уезжай. У тебя муж, семья».

Крепилась, не подавала вида, как страшно одной оставаться в огромном доме.

Родственники мужа перед отъездом в Россию, настаивали: продай все и возвращайся на родину Бориса. Что я буду делать в этом доме без мужа? За что? Она зарыдала, рядом никого не было. Тамара осталась одна. Когда у соседки умерла мать, родственники жили у нее длительное время, Тамара возмущалась: «Гаухар, почему твои родственники не уезжают? Соседка сказала: «У казахов обычай до сорока дней не оставлять родственника со своим горем. Тогда я дура возмущалась: у вас ужасный менталитет! Хороший обычай, чего я выпендривалась, почему не упала на колени не попросила родственников мужа остаться? Ах, гордость кому я нужна со своей гордостью? Они извинялись: мы на неделю отпросились – больше не можем - хозяйство, работа.

Гаухар сорок пять дней была рядом, спала на одной кровати, забросила свою семью. Тамара вновь зарыдала, когда услышала, как отворяется дверь, Гаухар отворила дверь: «Тамара нельзя столько плакать! И прижала ее к себе, почувствовав ее тепло и нежность, женщина зарыдала. Соседка плакала с ней вместе и сказала: «Пусть это будут твои последние слезы. Надо решать, как жить дальше…»

- Гаухар, скажи, что я должна делать? У меня нет родственников, я одна, мне некому помочь советом, участием. Я не могу бескорыстно принимать твою помощь.

День и ночь ты была со мной, я благодарна тебе. И не знаю, как отблагодарить твою семью. Мне ничего не остается, как привыкать к своей сиротской доле. Иди домой, я не обижусь! Гаухар обиделась: « Хочешь выгнать меня? Чем же не угодила я тебе? Почему плохо думаешь о нас? Касым выгнал: «Домой не приходи, девчонки обойдутся без тебя. Не оставляй Тамару! Если родственники из России решат забрать тебя, мы поможем тебе продать дом, и будем сопровождать до нового местожительства. А пока созванивайся с родными, пусть они посоветуют тебе что делать. Как никак там родная сестра и брат Бориса, племянники не оставят тебя одну!

- Это не только твое горе и наше! До сих пор перед глазами Борис, я не могу поверить, что его нет.

- Тетя Тамара, мама идите кушать! Младший сын Касыма с жалостью смотрел на женщину. Она не знала, как отблагодарить этих людей - они заботились о ней, благо их коттеджи рядом. Только теперь она поняла почему Борис хотел, чтобы Касым жил рядом, он знал в случае беды, друг не оставит без помощи его семью.

Все что делал муж – была забота о семье. Она вошла в соседский дом, Касым вышел обнял ее посадил рядом. Женщина молчала, из глаз ручьями катились слезы.

Многочисленная семья соседа терпеливо ждала Тамару. С этого дня – сказал строгим голосом мужчина - ты будешь жить с нами. Мы не оставим тебя одну, я любил Бориса, как родного брата ты – наша семья. Завтракать, обедать будешь у нас!

Женщина разрыдалась. Они разделили с ней ее горе, нельзя быть неблагодарной, поела немного салата и попросила разрешения уйти домой. В зале стояло огромное итальянское трюмо, муж подарил на сороколетие. Тамара любила смотреться в него, любовалась своим отражением во весь рост. Она могла часами мерить новые наряды и не давала мужу покоя пока понравившаяся вещь, не появится в ее гардеробе. Она открыла шкаф, он был забит ее вещами? Зачем мне столько? Почему я была такой ненасытной? Куда я пойду в этих вещах? Для кого я буду их надевать? Дура! – закричала она свое отражение. Ты никогда не думала, что останешься одна! Тебе нужны были тряпки. женщина стала оттуда вытаскивать платья, пиджаки, кофточки, бросать. На жри! –кричала она своему отражению. И стала рвать, отрывать рюшки, рукава - тебе это не нужно! Гаухар схватила ее. «Тамарочка успокойся! Она обняла Гаухар и зарыдала. «Гаухар, сестра моя, скажи, как я буду жить без Бориса?

Скажи, дай мне совет? Открылась дверь вошел Касым, обнял ее и заплакал во весь голос: «Тамарочка, а как я буду жить без своего брата?» Втроем они плакали, приговаривали и никак не могли успокоиться. Вошел Сапар - средний сын соседей: «Папа вместо того, чтобы успокоить женщин! Ты заставляешь их плакать». Тамара обратилась к Касыму: «Пожалуйста, пусть сегодня Гаухар ночует дома. Мне надо привыкать к своей участи вдовы. Я хочу побыть одна!»

Тамар искоса взглянула в зеркало, оттуда на нее смотрела чужая женщина. Зеленые глаза которые Борис называл кошачьими потеряли свой цвет, поблекли, хрупкое тело обмякло, потеряло форму, а белая прядь, появившаяся в первые минуты после гибели мужа, перестала пугать ее. Женщина прилегла на кровать, приходили ужасные мысли: хорошо бы не проснуться. Когда дочь вышла замуж и уехала в Германию, Тамара радовалась и гордилась дочерью - жить будет за границей. Борис сказал: «Зря радуешься, я боюсь, что на похороны наша дочь не успеет приехать, без визы, не выпустят из страны, в дальний путь проводить нас будет некому. Оставшись одна, женщина испугалась: зачем я так поступила с соседями? Наверное, они обиделись? В данное время ближе и роднее их нет. Надо собраться с мыслями родственники мужа приглашали переехать в Троицк на постоянное жительство. Младший брат обиделся: «Кто мы? И кто этот Касым? Зачем они тебе? У тебя есть родственники, еще неизвестно какие мысли преследуют эти люди. Они не ближе нас, может глаз на твой особняк имеют, нарожали кучу детей, думают, может что обломится. Тамара разозлилась и сказала: «Эти люди Борису как родные. Они побратались, и на все белом свете у него никого не было ближе Касыма. Если ты любимый брат, чего же десять лет не переступал порог нашего дома? Игорь сказал: «Нехорошо о мертвом человеке плохие слова говорить! Что твой Борис, сделал хорошего для своих родных? Чем помог близким? Жил как король в своем особняке! А мы живем в холупе.

Он никогда о нас не вспоминал. Казахи стали его родней! Он ведь и в гости не больше, чем на неделю приезжал. После развала Союза мы звали его: возвращайся!

Русские выезжать стали, а твой Борис братался, конечно, он умел жить и ладить, вот и создал себе райскую жизнь!» Тамара чуть не задохнулась от своего крика. «Что Борис мало вам помогал? Дом отцу купил, который ты холупой называешь, кто в нем теперь живет? - Ты! Корову, мотоцикл с коляской тебе подарил? Сколько денег потратил на твоих детей? И ты смеешь Бориса упрекать в жадности? Игорь разозлился: «Ты потише со мной! Жаль, отец умер, а то бы я разделил брата наследство, тебя с твоей гордостью нищей оставил. Ты думаешь, я забыл, как ты за людей нас не считала, вместо обновок обноски мужа присылала. Что скрывать, Борис жил на широкую ногу, но родился он не генералом. Генералом стал лет десять назад, а ты в бриллиантах ходишь с первых дней замужества. Я знаю брат - богатый человек! Этот особняк на полмиллиона зеленых потянет. А ты - заткнись, а то, как липку обдерем. Мы - родственники имеем право на наследство! Тамара была в шоке, они только похоронили брата и чуть ли не делят его наследство. Она не юрист, но знает, что к наследству они отношения не имеют. У нее есть дочь, внуки. Борис предварительно все записал на нее, поэтому делить с ними она ничего не собирается. Сестра оказалась хитрее Игоря, перед отъездом она просила сноху приехать, посоветоваться:
Что делать тебе в Казахстане? Кто хоронить будет? Если не уедешь, останешься на чужой земле, по-казахским обычаям похоронят. Чужой народ - чужие законы – говорила она уезжая. Мы как-никак - родственники рядом будешь - присмотрим. Тамара проводила родственников мужа, немного успокоилась, сгоряча сказал – оправдывала она Игоря. Хорошо что у Бориса такая большая семья, не оставят одну, сестра заступится не даст в обиду. Тамара - детдомовская, когда узнала, что у Бориса много родни обрадовалась. Только муж не любил когда они приезжали, а однажды сказал: «Роднее Касыма у меня нет брата! Тамара отругала его: «Ты что спятил, человек другой нации, а вдруг начнут гнать русских - Касым забудет, что ты его брат? Борис побледнел и сказал: «Я живу среди казахов с пятнадцати лет, как мать разошлась с отцом. Эта особая нация их не сравнишь с узбеками, таджиками и киргизами - люди другие! Никогда не прогонят русских! - Есть среди них гнилые - но порядочных больше! И больше не заикайся» Что забыла участь Александра? Бывший водитель мужа уехал в 1987 году в Россию после волнений в Казахстане. Его жена Галя боялась, что их выгонят из страны, день и ночь долдонила мужу: спасай детей. Александр нашел бывших сослуживцев уехал в Рязанскую область. Несколько раз приезжал, напившись, плакал: «Дурак я, зачем дуру-бабу послушался! Не лежит душа, не хочу там жить! Это другой народ- чужой! Борис не повторяй моих ошибок! В прошлом году утонул вместе с грузовиком.

Говорят, подстроили аварию, Александр был хорошим человеком, но подкаблучником.
Гаухар предупредила: «Если что спи, приду попозже. Впервые Тамара уснула и приснился ей сон. Едут они с Борисом, вдруг он останавливает машину и говорит ей: «Давай пересаживайся в такси, я еду в длительную командировку!» Почему-то несколько дней подряд ей снился еще один сон. Тамара за рулем черного джипа, едет, хочет остановиться, но машина не останавливается. Она кричит, плачет, но никто не слышит, вдруг появляется Касым и корпусом тела останавливает машину.

Тамара решила, этот сон приснился потому, что похороны, поминки проходили под руководством сослуживцев и Касыма. В эти дни он почти не спал, на поминки зарезали лошадь и множество скота. Родственники мужа возмущались: «Его что решили по казахским обычаям хоронить? У русских не положено резать лошадей».

Владимир Петрович – заместитель мужа оборвал Игоря: «Вы должны гордиться братом! Не каждому суждено - заслужить такое уважение и любовь народа». В красном зале поставили гроб, прощение было долгим и мучительным, генерала любили и ценили. В течение сорока дней поставили гранитный памятник - Борис во весь рост в генеральской форме. Тамара слышала, как люди говорили: «Вот – настоящий друг. Не зря Борис называл его братом».

Однажды Борис и Касым взяли своих жен на охоту в Кургальджино, отдыхали два дня: варили уху, пели, играли в волейбол, говорили о наболевшем. После у них было много встреч, но эта запомнилась навсегда. С этого дня обе женщины не расставались, к этому времени стали соседями и переехали в новые дома. Каждый выходной ходили друг к друг в гости. Все праздники дни рождения, а потом и свадьбы праздновали вместе. Тамара и Гаухар благодарили мужей за возможность увидеть сказочно красивых птиц. Они восторгались красивой природой и озером, на котором впервые увидели фламинго. Это было великолепное зрелище, огромное количество птиц устроило отдых на озере перед дальней дорогой. Птицы взлетали в синее небо, розовое оперение вспыхивало огоньками. Этот пейзаж навсегда остался в памяти Тамары. Обе женщины заставили мужей отказаться навсегда от охоты.

Возможно, на их решение повлияла притча, рассказанная егерем. Говорят жил на свете охотник, у которого было три сына. Он метко стрелял и отстреливал огромное количество птиц, не всегда забирал добычу с собой. Однажды старая гусыня обратилась к нему с просьбой: « Не губи молодых гусей! Пусть они дают потомство!» Охотник высокомерно заявил: «Зачем мне старые гусыни, я люблю молодых гусей и не нуждаюсь в твоих советах!» Старая гусыня печально заметила: «Когда-нибудь и ты станешь старым, и задумаешься о своих деяниях! Вот тогда и пожалеешь, что не послушался моего совета!» Один за другим у охотника умерли трое сыновей. Вскоре погиб и охотник чья-то пуля погубила и его. Народ решил, что он был проклят птицами. Мужья дали обещание: никогда не охотиться. Борис задумался: «Я тоже был слишком азартным охотником, возможно, и меня прокляли птицы, никогда не разрешу внукам охотиться!»

В разгаре лета, Тамара решила съездить в Троицк, Касым и Гаухар отвезли ее в аэропорт. Она ехала к самым близким людям и всю дорогу думала, как отблагодарить соседей за доброту и решила: машину мужа продаст Касыму за символическую цену. В дороге вспоминая и переживая события, не могла не оценить благородство соседей.

Ранним утром Тамара прилетела в Троицк, ее встречала большая родня Бориса. Город ей понравился зеленый, уютный. По этим улицам ходил мой Боря – про себя замечала она. Тамару пригласили в школу, где учился муж, она встретилась с его одноклассниками, выступала перед учениками, фотография Бориса висела на видном месте, школа гордилась своим учеником. По дороге Игорь сказал: «Видишь, чего добился брат, если бы он остался в Троицке навряд ли дослужился до генерала. В Казахстане легче сделать карьеру. Говорят народ не очень грамотный. Тамара буквально отскочила от деверя. Женщина перестала удивляться его хамству, и даже не стала с ним спорить, она замечала брат завидует Борису, отец у них один, а матери разные. Обидно стало за мужа - он мертвому брату завидует. Игоря интересовало, как Борис добился таких высот? А может и нам переехать в Казахстан? – деверь с ухмылкой смотрел на сноху. Племянники благодаря памяти дяди могут сделать карьеру. Что удивляло женщину, недалекий человек Игорь был невысокого мнения о целом народе. Он слушать не хотел, что один из сыновей Касыма – известный художник в Германии, второй сын программист в Америке. Дочь работает переводчицей в министерстве. Игорь на все смотрел со своей колокольни и переубедить его было невозможно. Тамара рассказывала им про Казахстан, гордилась красавицей Астаной. Радовалась за молодых казахстанцев, которые по программе «Болашак» имеют возможность учиться в любом учебном заведении мира.

Деверь ехидно улыбался и говорил: «Молодец брат полказахстана мог оттяпать, жаль рано умер». Родственники мужа почему-то не верили, что в Казахстане народ живет лучше, напившись брат мужа утверждал: " Если я был на месте Горбачева, не дал бы развалиться Советскому Союзу. Судить надо Горбачева, Ельцина и всех кто развалил Союз!" Пьяный деверь устроил скандал и чуть не зарезал жену. Тамара стала сомневаться: стоит ли возвращаться на родину мужа? Сомнения, тревоги не давали ей спать, сестра Бориса была добрее и порядочнее. Родные, посовещавшись, решили съездить в лес. Она увидела настоящий русский лес, сняла обувь и ходила босой по траве, восхищалась красотой земли, лесочки, полянки муж о них рассказывал с восторгом, для нее это были - святые места. Это была родина мужа, Борис вспоминал, рассказывал, только скупы были воспоминания, в раннем возрасте он покинул Россию и уехал с матерью в далекий Казахстан, где жили дальние родственники. Тамара была счастлива: вот моя семья, моя родня! Надо уезжать из Казахстана, а с соседями она будет общаться, пригласит к себе в гости. Неделю Тамара гостила у своих родственников, они приглашали, угощали ее, и она чувствовала их любовь и заботу. Каждое ее желание немедленно исполнялось.

Тамара была счастлива, она разговаривала с ними, а думы были ее дома. Дом, квартиры, дачу, гараж, драгоценности продам, увезу деньги, Гаухар и ее дочерям подарю подарки. Она окончательно решила переехать. Родственники радовались, называли цену, которую она получит от продажи дома, она поделилась, что в центре у них есть квартира в элитном доме, гараж и дача. Брат воскликнул: «Молодец Борис уважаю его, в России он таки богатым не смог бы быть. Правильно, что угождал узкоглазым, смотри какой братец богатый! Прямо нарадоваться не могу. Тамарка повезло же тебе, за миллионером замужем была и деньжат, небось оставил миллионы! Женщина увидев его горящие алчным огнем глаза испугалась, потом подумала - выпил мужик - болтает что попало. Лариса угождала Тамаре, решив, что расположила родственницу, не удержалась: «Куда тебе столько денег, помоги племянникам Бори образование получить». Женщину это разговор не насторожил, она решила права сноха, надо поделиться с родственниками брата, помочь племянникам получить образование. Как-то гуляя по саду, она услышала разговор деверя с женой. Неужели она все заграбастала, и делиться с нами не хочет? Игорь горячо доказывал жене, что обошел всех юристов и все сказали: наследниками они не могут быть. Дочь живет в Германии, как сыр в масле катается. Надо уговорить ее переехать, а там может, заболеет, отпишет. Тамара испугалась, от неожиданности у нее чуть не отнялись ноги, она присела. Господи за что? Я думала, что они обо мне пекутся, а им наши деньги нужны! Надо срочно уезжать. Это не родственники!

Родственники - Касым с Гаухар и ее дети. Тамара всю ночь не спала, а утром решила не показывать вида, через неделю объявила им, что хочет распродать имущество и переехать на постоянное жительство. Игорь собрался сопровождать ее: « Отпуск возьму, жену прихвачу, пусть поживет в твоих хоромах, продадим вместе уедем, думаю, дорогу ты нам оплатишь». У Тамары внутри похолодело, почему он решает за нее? Игорь не унимался: полмиллиона долларов за дом ты не получишь?

Придется, подешевле отдать, квартира в престижном районе, тысяч на семьдесят зеленых тянет, дача - пять тысяч стоит, гараж в элитном районе. Борис хвастался двадцать зеленых стоит. Тамарка - ты миллионерша! С такими деньгами можно и за молодого мужика замуж выйти! Он, шутя, обнял женщину. Сноха разозлилась: «Я смотрю ты и сам на Тамаре не прочь жениться!»

В аэропорту Тамара соглашалась с родственниками и обещала: как найду покупателей телеграммой вызову, а сама боялась: хоть бы по моим глазам они не заметили, что боюсь я их, и никогда не перееду в Россию. Хорошо, что сбежала, Игорь на все пойдет, вместе с сестрой могут объявить недееспособной и оформить опекунство. В своей жизни она многого насмотрелась. У форточки она услышала разговор сестры с братом: «Наверное хочет побыстрее все распродать и приехать. Молодец, понятливой оказалась, правильное решение приняла. Я испугался, Борис давно родней казахов признал, меня родного брата так не встречал, как друзей своих, испугался, когда увидел, как казахи опекают ее. Хорошо, что приехала, уломали мы ее, брат нажил, повезло ей, я с первых дней возненавидел ее. Глаза у нее колдовские, заколдовала Бориса».

Тамару встречали Касым с Гаухар, они обнимали, целовали ее, в их глазах было столько любви, они заботились о ней и переживали. Тамара отругала себя: «Дура как ты могла бросить дом, где лучшие годы прожила с Борисом. А кто на его могилу ходить будет? Предательница! Дети Касыма самостоятельные, уверенно стоят на ногах, он – преданный друг, ни в словах, ни в поступках я не заметила фальши. По дороге они рассказали ей все новости. Но главную рассказали таким трагическим тоном, что женщина рассмеялась. Оказывается дочь Райхан ушла от мужа: «Не говорит причину, плачет. А малыш ищет отца – вот такие дела» – вздохнула соседка.

Райхан выскочила из дому, обняла Тамару и попросила прощение, что не смогла приехать на похороны. Только вам расскажу причину моего бегства – прошептала она обнимая ее. После праздничного обеда в честь Тамары, женщина поспешила домой.

Гаухар сказала: « Не буду навязываться, отдохни, потом я к тебе наведаюсь». Тамара успела шепнуть Райхан: «Как будет возможность, беги ко мне!» Маленький Данияр ползал по квартире, Тамара с умилением смотрела на ребенка, целовала. Райхан под большим секретом рассказала ей, что поймала мужа с любовницей. Родителей обманула: поругались. Девушка стыдилась, родители были против ее выбора.

Тамар никак не могла придти в себя, вспоминала свой приезд к родственникам, и чувство стыда не покидало ее. Как могла я бросить тебя любимый, твою могилу, родненький прости! Она соскучилась по портрету, ей казалось, что она совершила страшное предательство по отношению к мужу. Борис улыбался, как будто ждал ее.

Тамара встала на колени перед полотном: « Любимый! Даю слово, до последнего дыхания буду жить в этом доме и лежать буду в одной могиле с тобой. Благо Касым позаботился и предложил Тамаре, по казахским обычаям сделать склеп на двоих.

Впервые за несколько месяцев Тамара проспала почти сутки. Утром она услышала шум, Данияр стоял и смотрел на нее, Райхан приготовила завтрак. Тамара схватила мальчугана, уложила в свою постель, стала обнимать и целовать его, малыш кряхтел, но молчал, тут подбежала Райхан прыгнула в кровать, они положили малыша между собой и стали разговаривать. В обед пошли в главный дом, теперь так называли особняк Касыма. После обеда Тамара сказала им: «Я хочу, чтобы Райхан пожила со мной, и вам легче будет и мне хорошо. Это будет моя семья, может Райхан найдет на работу, а мы с Гаухар будем нянчить Данияра». Райхан стала называть Тамару мамой и женщина была счастлива. У нее появилась семья, она ждала с работы дочь, а Данияр из одного дома кочевал в другой. Когда Тамара стала успокаиваться, к ней приехала большая родня Бориса. Они ждали от нее вестей и упрекали в несознательности. «Почему ты не поставила нас в известность, что поменяла планы? Мы приехали с благими намерениями, продать имущество и увезти тебя с собой. Тамара испугалась, они обвиняли Касыма и Гаухар в корыстных целях. Грозились сообщать в правоохранительные органы, требовали не вмешиваться в дела их семьи. Тамара разозлилась и предложила им взять на память понравившиеся вещи, переезжать категорически отказалась. Игорь разозлился: «Ты что останешься с этими узкоглазыми оставишь им имущество?» Тамара разозлилась: «Кстати не у всех русских такие большие глаза, как у Касыма, никуда я не поеду! Ты что замуж собралась выйти, может они тебе бабайку нашли? - кричал родственник Михаил, брызгаясь слюной. Многочисленные родственники бились не на жизнь, а насмерть за наследство брата.

Я не позволю тебе одной распоряжаться имуществом брата! Мы – родственники. Ты должна быть с нами! Тамара наотрез отказалась обсуждать с ними дальнейшую жизнь, родные мужа поняли: спорить бесполезно, они долго выбирали вещи и решили забрать всю его одежду в то числе дубленку, костюмы. Тамара соглашалась, ей хотелось с ними дружески расстаться. Игорь с злостью заявил: «Поделись деньгами! Мы не чужие люди – близкие родственники! Чего захапала все? У тебя дочь взрослая, он - дядя помоги его племянникам!». Касым предложил оплатить дорогу, а делиться с деньгами не стоит. Неизвестно на какую сумму они рассчитывают? - Раз не поехала, они считают себя пострадавшими - отдай, - Борис ушел ничего не забрал с собой – Будь благородной, они ведь родственники - успокаивал Касым. Расставание было безобразным, пришлось дать им небольшую сумму, иначе они собрались судиться.

Тамара понимала, что ей не стоит бояться суда. Она решила м


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Когда я вошла в купе, моё место на нижней полке было занято. Немолодая женщина, по-хозяйски устроившаяся, обратилась ко мне со словами: — Я твоё место заняла? — Да, — ответила я неприязненно. — Шырагым, я старая, у меня болят ноги, жаным, уступи мне своё место. Ты молодая, тебе легче подняться на верхнюю полку, — продолжила она. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Да и как не уступить, если она так красиво обращалась ко мне. Шырагым — светоч, жаным — душечка. Ах, если бы знала апай, что я за десять дней раньше купила билет, чтобы оказаться на нижней полке! Меня охватили досада и неприязнь. “Расселась и командует!” — подумала я. Наверное, вид у меня был недовольный, так как у моей попутчицы сразу потускнело лицо. “А если бы на её месте оказалась моя мама? И ей не уступили бы место?” — вдруг опомнилась я.
Делать нечего, никуда не денешься, я полезла на верхнюю полку, успокаивая себя: “Ты ведь хотела спать. Так отсыпайся”. В купе вошли две пассажирки, их апай встретила молча — наверняка мой недовольный вид испортил ей настроение. Я невольно стала разглядывать её и отметила, что моя попутчица — красивая женщина. Белокожая, ухоженная, с тонкими чертами. А старчески добрые глаза делали её лицо приветливым. Она смотрелась немолодо, лет семьдесят с гаком. На голове — белый батистовый платок, который очень освежал её, одета в платье из дорогого натурального шёлка. На руках — старинные казахские золотые браслеты, дорогие кольца, а в ушах — внушительные серьги с бриллиантом. Чувствовалось, женщина — мать или тёща крупного чиновника из Астаны. Опоздавшие попутчицы были знакомы друг с другом, поэтому, не обращая на нас внимания, не здороваясь, невозмутимо расселись по своим местам. Пока проводник собирал билеты, разносил постель, они вели себя так, как будто в купе находились одни.
По их разговору я поняла, что они — преподаватели вуза, едут в южную столицу на конференцию. Женщины вели себя довольно высокомерно, подчёркивая в беседе, что они учёные — кандидаты наук. Апай, будто
не замечая неуважения попутчиц, доброжелательно обратилась к ним. Её воспитанность вызвала у женщин уважение, и они, смущаясь, как ученицы, отвечали на её вопросы. Знакомиться и поддерживать беседу со мной у них не было желания, возможно, я им не подходила по статусу. И тут апай обратилась ко мне:
— Айналайн, мне так неудобно, что я заставила тебя уступить своё место. Прости. Её вежливость поразила нас, которые давно не употребляют это нежное и ласковое слово “айналайн”, в переводе с казахского — “оберегаемый мной”. Помню, когда я училась в младших классах, родители будили меня словами: “Шырагым, вставай, собирайся в школу”. С таким красивым словом “светоч” раньше в казахских семьях обращались к детям. А мы, став взрослыми, забываем многие традиции, наша речь стала грубой
и вульгарной. Почему-то всё хорошее легко забывается, а дурное — быстро перенимается.
После её ласковых слов в купе стало уютнее и светлее.
— Зовите меня Жаке, — представилась она. — А полное моё имя, которое дали родители, — Джамиля.
В переводе с арабского, хотелось мне добавить — красивая. Сейчас его редко дают дочерям. Современных родителей привлекают краси вые, звучные, чаще иностранные имена, которые, увы, не всегда подходят их хозяйкам.
За окном тянулись полустанки, двери вагона открывались и закрывались. Выходили и заходили пассажиры. Поезд при приближении к станции, будто живое существо, сопел, кряхтел, притормаживая. Потом вздрагивал, как засыпающий человек, дёргался и, скрипя, возвращался к первоначальному ритму... Время показывало, что в пути мы около двух часов.
В вагоне было душно, кондиционер не работал. Жара уморила моих попутчиц, они уснули. А за окном мелькали поляны, изумрудные луга, небольшие рощи, вскоре мрачные сопки начнут отбрасывать зловещие тени.
Я знала как нелегко достались эти просторы моему народу, в вечных сражениях с ордами коварных джунгарских племён. Постоянно устраивая набеги на казахские аулы, они убивали малолетних детей и стариков, а юношей и девушек забирали в плен, уводили скот. Говорят, самые кровопролитные сражения велись на юге Казахстана, где по весне степь будто покрывается ковром из алых маков и тюльпанов. Мне на секунду показалось, что я слышу крики стариков и женщин, гул сражения и звон сабель. По дороге пробежал заяц, а вот показались и сурки. Они стоят, как часовые, охраняя покой своих семей. Говорят, это очень умные зверьки. Когда они попадают в капкан, слёзы льются из их глаз, но наших браконьеров ничем не остановишь!
Высоко в небе пролетел красавец беркут — символ Казахстана. Меня поражают эти птицы! Вид у них грозный, а какие они преданные друзья! Скоро появится озеро Балхаш. Голубая гладь живого зеркала будет долго сопровождать наш поезд, демонстрируя свою красоту и величие.
Вечереет, усталые рыбаки возвращаются домой, а дети весело машут руками, желая нам доброго пути. К этому времени наша попутчица Жаке успела проснуться — от неё потянуло уютом и теплом. В её возрасте обычно мало спят. Она обратилась ко мне:
— Шырагым, я выйду, приведу себя в порядок, чтобы прочитать вечернюю молитву.
Когда она вернулась в купе, я предложила ей свою помощь. Апай попросила меня достать ей коврик для молитвы — жайнамаз. Я заранее приготовила прочитанные газеты и подложила их под коврик, а затем поднялась на соседнюю верхнюю полку.
Я помню, как в детстве моя бабушка совершала намаз в своей комнате,
и у меня осталось трепетное чувство к верующим людям. Я и сама знала
несколько молитв, которые вспоминала при сложных житейских ситуациях. Джамиля-апа читала молитву, полностью посвятив себя ей. Лицо у неё было отрешённое. В такие минуты истинно верующие люди как будто парят в небесах. Закончив молитву, она окликнула меня, я помогла ей встать. Убрав коврик на место, предложила ей попить чаю. Когда я принесла чайник с кипятком, апай заварила чай своим способом: бросила в кипяток семь пакетиков заварки, немного гвоздики и маленький кусочек сахара. Купе наполнилось ароматом чая. Она стала выкладывать на стол продукты, это были деликатесы из конины. Я кинулась за своими продуктами, но она остановила жестом:
— Не надо, здесь всем хватит!
Обе попутчицы вернулись в купе и тоже были приглашены к трапезе.
Всё вызывало аппетит, а красиво нарезанные помидоры и огурцы делали стол нарядным. Мы дружно налегли на еду. Джамиля-апа стала нас расспрашивать, откуда мы и чем занимаемся? Мы рассказывали о себе, она очень внимательно слушала, при этом приговаривая:
— Дорога длинная, кушайте, не стесняйтесь, вы молоды.
После ужина я вышла в коридор. Темнело. Солнце уходило, не успев собрать в пучок свои золотые лучи. Они тянулись и отсвечивали на небе, как капроновая косынка, прошитая парчовыми нитями. Когда я вернулась в купе, Джамиля4апа беседовала с женщинами. Разговор зашёл о нравах общества, о религии. Наша мудрая попутчица рассуждала о том, что безнравственно отрицать то, чего не знаешь.
— При встрече мусульмане приветствуют друг друга словами Ассалаумалейкум — Мир твоему дому! Ни одна религия не призывает к войне и насилию, — говорила она, — все учат терпимости, уважению друг к другу.
Апай рассуждала негромко, вполголоса вторили ей и наши попутчицы. Женщины стремились продемонстрировать свои знания, сыпали незнакомыми терминами, как будто находились на конференции. Я решила их беседу направить по другому руслу и поинтересовалась у Джамили-апай, что за нужда заставила её отправиться в дальнюю дорогу?
Жаке ответила:
— Мои дети скрыли от меня, что внук разводится с женой. Когда я
узнала об этом, решила немедленно выехать к ним.
На вопрос: — Что изменит ваш приезд? — Она ответила: — Развод
отменю — мои правнуки не должны расти сиротами. У нас так заведено —
мы сами среди родных и знакомых находим для детей невест и женихов.
И эти традиции не нарушаются.
Мы удивились таким “феодальным пережиткам”. В наших семьях родители тоже не хотят развода. Но мы сами принимаем решения, не прислушиваемся к мнению старших.
Джамиля-апа предложила выслушать её рассказ о своей семье, но предупредила, что он будет долгим. Мы согласно кивнули, и она, окинув нас добрым взглядом, начала свою историю:
“Замуж я вышла не по любви. Меня засватала богатая и уважаемая семья в Алматы. Мне не исполнилось и шестнадцати лет, когда к нам пришла сваха и попросила родителей выдать меня замуж. Отец был против, он считал, что я ещё молода. Но мама посчитала за честь породниться с ними, и отец сдался. Своего будущего мужа я видела несколько раз — он был высоким парнем с крупными чертами лица, старше меня на девять лет. Воспитанный, с высшим образованием. Всегда был одет “с иголочки”.
Его мать слыла среди знакомых властной женщиной, рассказывали, что снохи её побаиваются. Свекровь сама выбрала меня в качестве снохи, и поэтому я ответственно отнеслась к своей новой семье. Вскоре поняла: её никто не боялся, а, напротив, уважали, и свекровь общалась со всеми, в том числе и с соседями, приглашала их в гости.
Свекровь была умной и смелой женщиной. Все решения принимались ею. Нужно отдать должное: она была очень справедливой. Семья просыпалась рано, в шесть часов утра, мне, с непривычки, тяжело было вставать. Я была седьмым ребёнком — единственной дочерью в своей семье, и спала, сколько хотела, меня баловали. Свекровь знала об этом и поэтому не разрешала меня будить раньше восьми часов. Когда я просыпалась, она за завтраком в непринуждённой беседе рассказывала о семье. Я понимала: так незаметно она готовит меня к моей новой жизни. Я ей благодарна — она стала моей второй мамой. Мы жили в большом красивом доме, построенном для нескольких семей. Имелись два входа, одна часть дома предназначалась для молодых. Постепенно я привыкала к семье, к своей свекрови, вставала в шесть утра и видела по её глазам, что она мною довольна. Моя мама была швеёй, и могла сшить любую вещь, умела хорошо печь, так что в новой семье у меня появились свои обязанности. Расскажу, какой красавицей была моя свекровь! Высокая, грациозная, в её походке и движениях было природное изящество. Чёрные жгучие глаза, нос с горбинкой придавали ей сходство с гордыми испанками. В выходные дни я с мужем отправлялась к моим родным — свекровь поощряла это, так как чувствовала, что я скучаю по дому. Обязательно передавала гостинцы, незаметно помогала моей семье. Я не заметила, как переняла все привычки и даже жесты свекрови. Со временем и моя речь стала, как у неё — певучая, спокойная... Наш большой дом был окружён садом. Весной всё оживало, фруктовые деревья покрывались нежным цветом, создавая атмосферу праздника. Летом по утрам распахивали окна, и запах цветущей сирени, смешиваясь с ароматом яблонь, персиков и вишен, врывался в комнаты. В оранжерее красовались розы, гладиолусы, осенью расцветали хризантемы.
Завтракали и обедали мы в саду, в беседке, обвитой плющом и цветами.
Отец работал в министерстве, где занимал высокий пост. Обедал он только дома, наши мужья — тоже. На дни рождения членов семьи в доме ставили вазы с цветами, а семьи наши были большими, поэтому цветы постоянно украшали наш дом. Свекровь содержала своё хозяйство в образцовом порядке.
В доме была большая гостиная, где собирались приглашённые. Иногда и нас с мужьями приглашали за стол. Внуки играли на музыкальных инструментах, а мы, снохи и наши мужья, пели, развлекали гостей. Это были незабываемые вечера! Встречая гостей, свекровь не забывала семью. Еда для нас и внуков готовилась отдельно, чтобы они не бегали в гостиную, их кормили, и никогда ни мои, ни другие дети не мешали гостям, как сейчас у многих заведено. Никогда я не видела, чтобы кто-то из внуков дрался или кого дразнил. Это были умные и культурные дети.
Свекровь родилась в знатной семье, жила в роскоши и в один день всё потеряла. Но она не растеряла главное богатство — ум и мудрость. Теперь я понимаю, почему в ней было столько благородства. Она ни на минуту не забывала о своих корнях, нищету и лишения перенесла с достоинством и была вознаграждена. Ей повезло с мужем, она создала с ним отдельное государство, которое называется “семья”. Она родила и воспитала детей, внушая им, что они — представители знаменитого ханского рода. Её аристократизм передался им по наследству. В ней были гены первых красавиц, которых сватали для ханских сыновей. Всё в ней сочеталось: мудрость, благородство, ум. И муж понял это, когда отдал ей бразды правления в семье. Всех жён для сыновей она выбирала сама. Они были высокими, стройными, белокожими. Казалось, что мы её дочери — так сроднились мы с ней и были похожи на неё. В семье не было сплетен. Если у кого из нас возникали проблемы, мы делились со свекровью, и она их решала.
В нашей новой семье снохи и зятья обладали особым статусом — родители были на их стороне. В моей семье меня не готовили к взрослой жизни. Я обратила внимание — в казахских семьях не ведут беседы с дочерьми. Может, поэтому у наших детей возникают проблемы: ведь ни в школе, ни в институте не говорят о половом воспитании.
В семье был культ одного мужчины — нашего свёкра. Он был высокого роста, под два метра, холёный, с умными пронзительными глазами. Всегда со вкусом одевался. С женой они жили дружно. Если он бывал недоволен, она это чувствовала. Внуков он баловал, к снохам обращался ласково со словами: “Айналайн!”. Мой муж ризнавался, что никогда не слышал, как родители ссорят ся. Они уходили из дома в дальнюю беседку, и дети не знали, о чём они там говорят. У них было заведено: муж обеспечивает семью, а женщины воспитывают детей, ведут хозяйство. Замужние дочери были доброжелательными. Многие ругают золовок, но я и другие снохи никогда не были ими обижены. Свекровь говорила: “Если будешь плохо относиться к снохе, та же участь постигнет и твою дочь”. С самого раннего возраста она внушала, что дочери — как временные гости. Поэтому отношение к ним должно быть уважительным — их баловали. Если мне скажут, что в нашей семье был матриархат, я отвечу, что это лучшее из всего, что может быть на земле!
В семье случались неприятности, в конце 60-х годов свёкра, работника министерства, досрочно отправили на пенсию. Вот когда я поняла, какими двуличными могут быть люди — даже сваты перестали общаться.
Родители не подавали вида, они мужественно пережили увольнение. В её косах появились первые серебряные пряди. Когда свёкор остался без работы, я поняла, что у него сложный характер. Но она умела его мягко успокоить, не давая возможности его гневу вырваться наружу.
Свекровь никогда никого не хвалила, мне было приятно слышать одну лишь фразу, сказанную ею: “Я знала, что ты всё поймёшь!”. Это была высшая похвала. В эти слова она вложила всё: что не ошиблась, выбирая меня снохой. Я стала олноправным членом семьи. Тогда вся культурная жизнь протекала в столице. Мы ходили в театры, в кино, иногда — всей семьёй.
Устраивали званые вечера, приглашали своих родных и знакомых. Особенно мы любили, когда свёкор брал домбру, и родители пели вдвоём. Красиво и слаженно звучали их голоса, когда они исполняли старинные казахские песни, шедевры народного творчества — “Кара торгай”, “Гаухар-тас”, “Саулем-ай”.
Сейчас многие хорошие обычаи забываются. В нашей семье снохи старались не показываться на глаза свёкра. Никогда не перечили мужу, и поэтому было мало разводов, мало сирот. Я — мать и жена — уверена в том, что счастье семьи в руках женщины. Я знаю много умных мужчин, занимавших большие должности, которые бросали своих жён из-за того, что её с детства не научили уважать мужа. Отчего мужчины гуляют? Потому что их не тянет домой, жена не создала такую обстановку, чтобы его тянуло к семье. Раньше казахи говорили: “Не стриги волосы — чем длиннее коса, тем счастливее судьба”. Женщины теперь легко расстаются с косами и ходят, как мужики, остриженные, и манеры, как у мужчин: курят, ругаются. А нас с детства учили быть нежной, ласковой, мужья любят, когда жёны целуют, ласкают своих детей, а сейчас врачи говорят, что это негигиенично. Могу похвастать своим мужем и его братьями, они подражали своему отцу, в семье редко возникали скандалы. И в этом была огромная заслуга моей второй мамы — свекрови. Только прожив большую красивую жизнь с нею рядом, я поняла, что её внутренняя красота, воспитанность облагораживали всех нас.
Прошло больше двадцати лет, как не стало свекрови, она ненамного
пережила свёкра. И потом потеряв их, мы, снохи, поняли, что примером в
нашей семье была любовь родителей. Они любили друг друга, но стеснялись при нас это показывать. И сейчас я помню их нежные взгляды, которые они дарили друг другу, как они, обнявшись, уходили далеко от дома, чтобы наедине признаться в любви.
Наши семьи похожи, потому что мы любили своих мужей, а они — нас. Мы и детям передали, как вы говорите, “феодальные пережитки”: ласково разговаривать с малышами, уважать мужа, не ругаться, не сплетничать, не стесняться красивых и добрых слов. В горе и в беде сплачиваться.
Поэтому развод внука мне неприятен. Я постараюсь пожить с ними, разобраться в их конфликте и помочь сохранить семью. Я знаю: мой внук не привык к скандалам и грубости, которые позволяет себе сноха. Меня удивляет, почему мать не подготовила свою дочь к семейной жизни? Она может не поздороваться, не любит встречать гостей.
У нас в семье всегда уважали и чтили старших. Любимой пословицей
свекрови была такая: “Тортеу тату болса, элемнин торт бурышын билейды”. (Если четверо дружны, завоюют мир).
Я считаю, что семью можно сравнить с алмазом. Какой будет семья?
Как будет сверкать этот алмаз? Каким бриллиантом станет? Всё зависит от огранщиков — мужа и жены. Какие грани будут больше сверкать? Это зависит от их общего труда”.
Мне не спалось, я радовалась знакомству с мудрой женщиной. На мой вопрос: — Почему мы стали такими? — она ответила: — Неправильное воспитание в семье. Я старше тебя, и нас воспитывали на уважении к мужчинам. Уважение к хозяину семьи, к отцу детей — необходимо. Если ты не почитаешь своего мужа, как можно добиться уважения от детей? Для того,
чтобы дать им хорошее воспитание, нужно самим родителям правильно себя вести. Моя свекровь говорила: “Если будешь жить, сплетничая, обманывая, точно так же будут жить и твои дети”. Вседозволенность и безнаказанность — вот причина и бич вашего времени. Посмотри, как молодые чиновники ведут себя? А если бы они знали, что их уволят, за взятки накажут, не было бы этого безобразия. Ты слышала, чтобы чиновника уволили за грубость и хамство? Я читаю газеты и журналы, к сожалению, уровень их резко снизился. То же самое можно сказать- и о нашем телевидении. Джамиля-апа возмущалась и была в чём-то права. Я рассказала о моей семье, о своих проблемах. Моя собеседница ответила: — Девочка, ты сама создаёшь себе проблемы. У тебя прекрасный муж, его вина, что мало зарабатывает. Но от твоих ссор деньги у вас не появятся, не требуй того, чего муж не может. Бог награждает каждого человека: кого умом, богатством, благородством, порядочностью, честностью. У твоего мужа много достоинств, только ты о них почему-то забыла. Вспомни, у тебя есть время. Возвратившись — разложи свою жизнь, как книгу. Раскрой страницу за страницей, и ты увидишь, что жизнь — книга, которая повествует и о хорошем, и о плохом.
Самая плохая черта нынешней молодёжи — нетерпимость и неуважение друг к другу. Не завидуй богатству! Моя свекровь была знатного рода, её семья жила в роскоши, но советская власть всё изменила, в один день они всё потеряли. Но она сохранила благородство, ум, порядочность.
Перед кончиной она все драгоценности разделила между снохами. Просила носить и не снимать, как память о себе.
Не знаю, была ли хорошей свекровью, но я жила по её принципам и оставила всё, как было при ней. Я старалась, чтобы не была запятнана наша фамилия, слава Аллаху, пока мои дети её не посрамили. Может, кого обидела на этой земле, но я старалась во всём быть похожей на свою свекровь. И если вот в такой беседе моя сноха расскажет обо мне с любовью, то я перевернусь от радости в могиле. И ещё запомни, доченька, что место мужчины в каждой семье особенное. Мне сейчас восемьдесят пять лет, часто вспоминаю мужа, без него мне одиноко. И даже те, кто считал свой брак не самым лучшим, только потеряв супруга, почувствует, как он нужен. Я верю, что мы на том свете все встретимся: и муж, и свекровь, и другие родственники. Мне осталось немного. Но я счастлива, что прожила жизнь в этой семье, так предначертано было судьбой. Моя свекровь была наделена таким умом, таким благородством, что невозможно не восхищаться. Постарайся и ты прожить так, чтобы о тебе могли рассказать, как о моей свекрови... Поезд приближался к южной столице. После короткого сна Джамиля-апа выглядела по-прежнему свежей и отдохнувшей. Встреча с прошлым, яркие воспоминания будто прибавили этой удивительной женщине новых сил, озарив её лицо внутренним светом.

Сноски: 

Литературный журнал Нива №2 за 2008 год


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Книга предназначена для детей дошкольного и школьного возраста

Комитет по правам интеллектуальной собственности
Министерства юстиции Республики Казахстан

Свидетельство о государственной регистрации объекта
интеллектуальной собственности № 435 от 1 декабря 2006 года

Публикуется с разрешения автора.

Рецензия

Творчество Джумагельдиновой Д.Т, выразившееся в повести
«Еркегали по прозвищу Кошмарик», не оставит равнодушным читателя.
Проникновение в детский мир, мир непростой, удивительной жизни, с одной стороны, беззаботной, радостной, с другой – полной детских тревог и забот, дает возможность автору увлечь читателя, заинтересовать его, заинтриговать.
В повести «Еркегали по прозвищу Кошмарик» описываются поступки и размышления главного героя Ерке. Сюжет незатейливый, где-то даже лишен событийности, но вместе с тем неуемный темперамент, добродушно-задиристый характер, любопытно-пытливый взгляд на всё и вся главного героя Ерке увлекает читателя.
Автор ставит героя в разные жизненные ситуации и как бы наблюдает со стороны, но потом, не выдержав позицию стороннего наблюдателя, вступает в диалог с ним, слушает его, понимает, соглашается – не соглашается, разъясняет, нередко эти разъяснения переходят в назидание. Незаметно для себя и читатель подключается к их разговору, настолько жизненно правдив и художественно выразителен образ Ерке.
Сложные складываются взаимоотношения у мальчика со сверстниками, со взрослыми, и если он понимает своих сверстников, даже если они его жестоко обижают, то понять взрослых ему подчас нелегко. Ерке стремится понять себя, взрослых, он размышляет над их словами, поступками. Думается, что юный читатель, проникнувшись мыслями главного героя, будет вместе с Ерке думать, взрослеть, познавать мир.
«Посмотрите, вокруг много удивительного, не переставайте удивляться!» – Такими видится нам главный тезис Джумагельдиновой Д.Т.
Но вместе с тем автор – гражданин своей страны. Он неравнодушен к тому, что заботит людей всей планеты. И это определенная гражданская авторская позиция делает рецензируемую книгу, на наш взгляд, не только приятной, но и полезной, а потому есть необходимость в ее издании.

Доцент кафедры методики
и практики русского языка
и литературы
КарГУ им. Е.А. Букетова
К.п.н. Баяманова Р.Т.

Вот и закончился еще один учебный год. Я перешел в восьмой класс. В этом году уроки литературы у нас вела Мадина Маратовна – выпускница университета, или просто красивая девушка, в которую влюблены все ученики нашей школы. Она заразила наш класс журналистикой. Мы постоянно получали задание написать статью: «о своих друзьях», «о своих любимых животных», слово «статья» завораживало нас. Девчонки ходили за ней по пятам, подражали ей, носили такую же стрижку и такой же стиль одежды. Мадина Маратовна никогда не ругала нас, не умела злиться. Нам, мальчишкам, тоже хотелось, чтобы она обратила на нас внимание. Мы стали ходить в школу начищенными и наглаженными, нам повезло, она была нашей классной руководительницей, и все нам завидовали. Мадина Маратовна полюбила наш класс и согласна была даже в выходные встречаться с нами. Девчонки специально приглашали ее то в кино, то на другие мероприятия, а потом удивленно спрашивали: «Мадина Маратовна, а вам не жаль свое время тратить на нас? У вас что, жениха нет?» Доверчивая девушка добродушно признавалась: «Нет!». И тут девчонки начинали предлагать ей в женихи то своего брата, то родственника, на что она обижалась: «Я не собираюсь замуж!» Вот какими коварными были мои одноклассницы!
Перед каникулами она предложила написать сочинение на свободную тему: «Если бы я стал президентом…», «Профессия, которую я выбираю». В это время в школе была комиссия из министерства, и члены комиссии, прочитав наши сочинения, были удивлены. Мы проявили такие способности, что председатель сказала: «Я вижу, вы без куска хлеба не останетесь, весь класс может поступать на факультет журналистики. В одном классе столько талантов!» Мадина Маратовна буквально «летала», ее назвали отличным педагогом. Ее фото повесили на стенде с фотографиями лучших учителей.
Расставаясь с нами на каникулы, учительница предложила нам завести дневник, который дисциплинирует будущего журналиста, а в дальнейшем может оказать неоценимую услугу при написании статей.
– Я знаю, каждый из вас талантлив! Ваш класс лучше всех в школе пишет сочинения. Пишите, не стесняйтесь излагать на бумаге свои впечатления, мысли, рассказывайте о любых событиях, важных или смешных. Пишите о детстве, пока свежи воспоминания. Можете попробовать написать книгу, пусть это стимулирует вас! Я уверена, что среди вас появится писатель. Несмотря на то, отличник он или троечник, я гарантирую ему пятерку за весь учебный год. Я не тороплю вас, дерзайте! Лучший автор имеет шанс опубликовать свою книгу. Она может стать гордостью школы. Пусть это вдохновит вас, у некоторых учеников появится шанс исправить свои оценки! – заинтриговала нас учительница. – Я понимаю, не каждый из вас может стать писателем, но попробовать дано каждому.
– Еркегали! – обратилась она ко мне. – У тебя яркий литературный талант, если ты займешься грамматикой, попробуешь свои силы, в дальнейшем, может, станешь писателем!
Из школы я пришел в хорошем настроении, не удержался и похвастался маме. При этом я подчеркнул, что сказано это было в присутствии толпы одноклассниц, среди которых единственный я был мужчина. Девчонки радовались больше всех, им хотелось прославиться.
Мама выразила благодарность в адрес учительницы за поддержку и предложила мне:
– А почему бы тебе не попробовать? Писателем ты не станешь, зато от троек по русскому языку избавишься!
Склонность к точным наукам была от отца, любовь к литературе — от мамы, она в детстве мечтала стать журналистом. За сочинения у меня стояли пятерки, а за орфографию – сплошные тройки. Втихаря от всех я писал стихи, прятал их от мамы. Моя мама обрадовалась возможности с помощью книги на время летних каникул привязать меня к дому, заодно она избавлялась от головной боли, где меня искать. Однако я не торопился заняться писательством. С утра до вечера я гонял с друзьями мяч по футбольному полю. Но однажды мама сказала:
– Хватит без толку гонять мяч! Тебе дали шанс избавиться от троек – избавляйся!
Я решил, что мама шутит, но она не собиралась шутить. Закрывая мою дверь на ключ, она заявила:
– Садись и пиши! Мы создали для тебя все условия! Купили новый компьютер. Уважь нас! Ты должен стать дипломатом, как я мечтала. Троечникам в МГИМО делать нечего.
МГИМО – это Московский государственный институт международных отношений, мама мечтает о том, чтобы я туда поступил после школы.
– А ты меня спросила, – возмущался я из своей комнаты, – хочу я стать дипломатом или нет?
Мечтой родителей была дать мне хорошее образование. У них было много друзей, при встрече они хвастались успехами своих детей. Особенно много говорили они об образовании, признавались, что не осуществили свои мечты, но верили, что их дети покорят недоступные им вершины. А между собой жаловались, что их дети не хотят быть юристами и экономистами.
Мои родители работают в институте. Почему-то ни папа, ни мама не хотят, чтобы я стал ученым. Как я понял, работа в институте, не делает людей знаменитыми.
Все родители хотят гордиться детьми. Однажды одна наша знакомая оказалась в неловком положении. Ее сын выиграл престижную премию по музыке. Юношу поздравляли, желали ему и в дальнейшем покорять музыкальные вершины и стать известным музыкантом. А он с досадой воскликнул: «Да не хочу я быть музыкантом! Я хочу стать художником!» Все были удивлены, а его мать, краснея от злости или от стыда, пояснила: в детстве, обнаружив у сына абсолютный слух, она отдала его в музыкальную школу. Мальчик оказался талантлив, но до конца не понял свое предназначение и не хочет посвящать свою жизнь музыке. Он страшно огорчил всех своим признанием. А мой отец поддержал юношу: зачем заставлять ребенка делать то, что ему не по душе?
Та же участь ожидала меня – моя мама непременно хотела видеть меня дипломатом. Сколько раз я подлизывался к ней и говорил, что с такими ушами меня не возьмут. Внешность дипломата – лицо государства. В Европе будут думать, что все казахи такие ушастые. Но маму не переубедишь, хотя в детстве ее тоже заставляли делать то, чего она не хотела. Бабушка мечтала, чтобы мама стала музыкантом, для нее было куплено пианино, она окончила музыкальную школу, но чувствовала, что известным музыкантом ей не стать – способности средние.
– Весь мир признает, что казахи – хорошие музыканты, — утверждает мама. — Много молодых казахстанцев работает по контракту в Европе. Среди них есть признанные таланты. Взять Марата Бисенгалиева – величайшего скрипача мира, который не забывает своих корней, свою Родину. Он создал в Западном Казахстане музыкальный оркестр, которым сам руководит, часто приезжает туда с ведущими скрипачами мира, музыкантами Европы, и проводит у них мастер-классы. А Майру Мухаметызы впервые в музыкальной истории Казахстана пригласили во Францию по долгосрочному контракту Парижского театра «Гранд-Опера».
Примеров у нее было много, талантливых музыкантов, не признанных в Казахстане за рубежом признавали.
Оказывается, и насчет меня у мамы были наполеоновские планы! Мама была амбициозной и хотела, чтобы ее дети стали знаменитыми.
Мне жаль было расставаться с улицей и с друзьями, и я пригрозил маме:
– Я всю правду напишу о нашей семье! Потом не обижайся!
Она ответила:
– Пиши, обижаться не буду: устами младенца глаголет истина!
Она буквально издевалась надо мной.

БЕЗРАДОСТНЫЕ КАНИКУЛЫ

Я даже расплакался от обиды. Каникулы, которые я так ждал, придется провести за компьютерным столом. Мои друзья гоняют футбольный мяч, а я буду сидеть в комнате, поглядывая из окна на улицу.
Во всем я винил себя: «Не зря говорят: язык мой – враг мой! Зачем я решил похвастаться перед мамой? Отношение родителей ко мне изменилось, с годами они стали строже. Бедный Ерке, почему тебе так не везет в жизни? Твоя мама спит и видит тебя дипломатом». Известный советский дипломат Назир Тюрякулов был ее дальним родственником. Она гордилась своим родством перед друзьями. Сколько раз признавалась им, что жалеет, что не родилась мужчиной.
Почему моя мама так уверена, что я смогу поступить в МГИМО? Неужели она не подозревает, что коррупция правит миром? Это ведь ненормальное явление. Она проникла не только в казахстанские вузы, но и в российские. Для того чтобы я поступил в МГИМО, мой папа должен быть не меньше, чем министром или генералом. Почему взрослые, родив и вырастив ребенка, решают его судьбу, а детей заставляют осуществлять их несбыточные мечты?
Неужели мама не догадывается, что Ерке давно вырос? Как в четырнадцать лет он может мечтать о карьере дипломата, если не знает, какая это профессия? Родители усиленно заставляют меня заниматься иностранными языками, я могу похвастать своими успехами. У детей XXI века другие мечты. Некоторые мечтают стать олигархами, бизнесменами, приобрести дорогую иномарку, коттедж за границей. Для нынешней молодежи не секрет: если заняться криминальным бизнесом, можно быстро обогатиться.
Все мои друзья имеют компьютеры и разбираются в них лучше, чем наши родители. У отца на работе стоит компьютер, он подключен к Интернету, через него отец общается со своими коллегами из ближних и дальних стран. Обменивается информацией и участвует в различных конференциях, в свободное время играет в преферанс. Отец был против покупки компьютера для меня. Он признает его преимущества, но уверен, что в моем возрасте от него надо держаться подальше. Возможно, он прав. Только отец не может понять, что в XXI веке изменились правила выживания среди людей. Почему ценятся не ум и интеллект, а обеспеченность родителей или должность? Чем круче сотовый телефон и компьютер, тем больше уважение заслуживаешь среди сверстников. Получается, пятерки никому не нужны.
Отец оказался прав, я попал в зависимость от компьютера. С друзьями общаюсь по Интернету и готов сутками сидеть за компьютером. Так живет вся молодежь, таковы правила их теперешней жизни. И ничто не изменит их. Я постоянно начеку, услышав шум мотора отцовской машины, я успеваю отключить компьютер.
В семье даже не подозревает, что у меня есть мечта. Никто из родителей не спросил меня: «Кем ты хочешь стать, Ерке?» Как будто я не живой ребенок, а безмозглый предмет. У меня появилась мечта стать хорошим врачом и придумать лекарство, которое спасет тысячи жизней от рака.
Мама многого не знает обо мне, она даже не поинтересовалась: «Почему, Ерке, именно тебе учительница предложила написать книгу?» Это все потому что родители редко приходят в школу, не посещают родительские собрания, мотивируют это тем, что сильно заняты. Родители моих одноклассников возмущаются: «Почему Ахметовы не посещают родительские собрания? Мы тоже работаем, и не меньше их, но мы находим время, а они нет». Классная руководительница, услышав их претензии, начинает звонить на работу моим родителям, моя мама прибегает взъерошенная и начинает извиняться.
Нет, ты хитришь, Ерке! В младших классах твою маму частенько приглашали в школу. А отца она старалась в школу не пускать, чтобы не выслушивать от него претензии в адрес бабушки, которая «неправильно воспитала ребенка» и скрывала от него все мои проделки.
Мой отец — директор института. Ему некогда заниматься родительскими проблемами, он признается: «Я всего два раза был в школе, где училась моя дочь – когда она пошла в первый класс и когда получила аттестат об образовании. Думал, к Ерке буду чаще наведываться, но не получается. А он не дает нам повода переживать за него. Молодец, сынок!»
В школе меня уважают за то, что я являюсь победителем школьных олимпиад по физике и математике. Мои сочинения печатаются в школьной стенгазете. Я стал знаменитостью после того, как написал сочинение от имени детеныша сайгака. Я был под большим впечатлением от рассказа одного из знакомых моего отца. Это сочинение даже было опубликовано в городской газете и сохранилось у меня в компьютере.

ИСТОРИЯ САЙГАЧОНКА

Я маленький сайгачонок. Недавно убили мою маму, я не знаю, как мне выжить. Я родился в мае, когда меняется погода: льют затяжные весенние дожди или, еще хуже, выпадает снег. Этот сезон называется куралай. От обилия выпавших осадков зависит урожай на полях. И нам, детенышам сайги, дали имя куралай.
Моя бедная мама в одиночестве родила и выходила меня. Она прятала меня от хищников и хищных птиц, строго наказывала: лежи и не шевелись, жди, я скоро вернусь. Большие опасности подстерегают сайгаков каждый час, каждую минуту, каждую секунду.
Мама рассказывала мне: когда я родился, было очень холодно, шел снег, и она обессилела без еды и тепла. Добрый егерь нашел нас и долго выхаживал мою маму, пока она не выздоровела. Я был благодарен человеку за то, что он спас нас. И был уверен человек сайге – друг!
Когда мы вернулись к своим родственникам, степь утопала в зеленых травах. Каждый день мы паслись на пастбищах, весенняя трава сочная и вкусная. Земля, украшенная алыми маками, казалась мне большим красивым ковром. Ароматы цветов и трав вызывали удивительные эмоции, хотелось бежать, скакать и радоваться жизни. Но недолго мы паслись в этих краях – вожак увел стадо, так как потом у сайгаков появляются галлюцинации.
Среди диких животных мы являемся самыми безобидными и беззащитными, почему-то природа так жестока к нам! Наше стадо постоянно бегает в поисках еды, если даже она в обилии, мы должны убегать от волков, и шакалов которые незаметно подкрадываются и нападают на нас. Мы в вечном движении за день пробегаем десятки километров, и нигде нет нам покоя.
Мы летом позволяем себе полакомиться пшеницей, спрятаться среди ее высоких колосков и отдохнуть, но там появляются трактора и комбайны, они косят ее и увозят. Когда мы накапливаем жир, на нас начинается охота. И кто, думаете, является нашим убийцей? Человек! Люди преследуют нас на машинах и мотоциклах, в них проявляется звериный инстинкт, и они стреляют, пока не уничтожат все стадо. Жестокость человека не знает границ. Они охотятся за нами и с вертолета.
Я часто задавал вопросы своей маме: кто же человек для сайги? Друг или враг? Мама отвечала, что среди людей тоже бывают хищники. А егеря занимаются нашей безопасностью, они ловят браконьеров, не разрешает им отстреливать нас. Бедный егерь не может угнаться за дорогими джипами, на которых устраивается на нас охота. В этой неравной борьбе иногда и егерь становится мишенью.
У нас, у сайгаков, не бывает времени пообщаться. Я люблю привалы, где мы можем отдохнуть и послушать рассказы старого вожака, который учит новое поколение выживать в неравной борьбе с человеком.
Были времена – рассказывает он – когда у людей не было оружия. Наши предки тысячами паслись в степи и казались живым океаном, когда сайга бежала, казалось, бегут ожившие волны.
Древние люди отстреливали сайгаков, чтобы прокормиться. Природа раньше была щедра, степь могла накормить огромные стада сочной травой. Тогда не было ни государств, ни границ, мы мигрировали по всей земле и считали себя ее хозяевами. Когда наступали холода, мы бежали в жаркие страны.
Старый вожак показывал нам земли, где вместе паслись куланы и сайгаки, осталось только его название Кулан-Отпес. Место, где проходили только куланы. Оно было ребристым от оврагов, в древности на этом месте был океан. Прошли века, человек обжил всю землю, перегородил границы и построил железные дороги. Все меньше остается земель для пастбища сайги.
Сегодня люди стреляли в нас из вертолета и погубили почти все стадо, и в том числе мою маму. Я испугался, не знал, куда спрятаться и спрятался среди машин. Никто не видел и не слышал, как стучит мое сердечко, а мне казалось, что от него сотрясается все вокруг. Люди поднимали убитых сайгаков и бросали в страшную машину. Потом они увидели меня.
Многие хотели перерезать мне горло и бросить вместе с остальными. К счастью, среди них был мужчина, который закричал: хватит стрелять! Никто не слышал его, все люди словно озверели. Но он встал на мою защиту и сказал им: «У нас у всех есть дети. Посмотрите, какие у него испуганные глаза, как у ребенка. Какие у него маленькие несформировавшиеся рожки. Если ваши дети узнают, они не простят вас! Отпустите его! Может, судьба улыбнется, и он найдет свое стадо. Если он погибнет, я буду знать, что не причастен к его гибели. Значит у него несчастная судьба. Беги, малыш! Может, выживешь! Я не уверен, что ты останешься, жив, слишком много рядом двуногих хищников!»

УЖАСНАЯ МЕСТЬ

Ничего не сделаешь, все лето мне придется писать книгу, или ее подобие, чтобы избавиться от троек, которые портят мои тетради.
Синий экран компьютера включился с любимой мелодией «Танец с саблями» Арама Хачатуряна. Услышав воинственную музыку, я почувствовал прилив сил и готовность воевать против диктата семьи, который установили мои родители.
Своими испорченными каникулами я обязан любимой учительнице и маме. И опишу не самые лучшие годы моего детства. Напишу всю правду о нашей семье. О разногласиях между отцом и бабушкой. О своих переживаниях, взлетах и падениях. Чего было больше в моей жизни, я оценю сам. О том, как изменились отношения между отцом и моими родными. Что заставило отца изменить свое поведение, и как он стал уважать маминых родственников. Почему-то взрослые считают детей глупыми, но я чувствовал, что в нашей семье не все нормально, и очень переживал.
Я решил зашифровать будущую книгу. И только закончив последнюю страницу, я дам прочесть ее маме. Думаю, после этого у нее пропадет желание приучать меня к писательскому труду.
О, я устрою ужасную месть своим домашним! И никого не буду жалеть, в том числе и себя.
Родители, трепещите! Я хорошо помню и люблю свое раннее детство, когда был счастливым ребенком, пока не пошел в детский сад! Книгу начну писать с воспоминаний о дошкольном детстве. Итак…

ЕРКЕГАЛИ – МАЛЬЧИК-ОЗОРНИК

Здравствуйте! Меня зовут Еркегали. Так звали отца моей бабушки. Говорят, он был добрым и хорошим человеком. У казахов принято уважительно уменьшать имена взрослых людей. Но не из уважения к моей персоне зовут меня Ерке, что в переводе означает «озорник, баловник». Моя старшая сестра Жанна утверждает, что я родился хулиганом. Отцу не нравится, что мое имя сокращают.
– Что можно ждать от ребенка, которого называют озорником? – обижается он, когда соседки жалуются на меня.
– Я уверен, что оно моему сыну, кроме неприятностей, ничего не принесет и может предопределить его судьбу. Все относятся к нему как к озорнику, и в этом вина твоей матери! – обвиняет он маму. – Ты хотела, чтобы твоя мать дала имя нашему ребенку! Кто такой твой дедушка Еркегали? Кем он был? Никем! Ничего в своей жизни не добился, ни к чему не стремился! Всю жизнь проработал табунщиком. Зачем обрекать ребенка на серость? Я хочу, чтобы у моего сына было хорошее, звучное имя знаменитого человека и чтоб он равнялся на него!
Мама задавала ему один и тот же вопрос:
– Где ты был раньше? Почему тебе разонравилось его имя? Чем мой дедушка не угодил тебе? Я знаю многих людей, названных в честь знаменитостей: Чингисхан, Спартак, Рафаэль, но от этого они не стали ни знаменитыми, ни великими. Многие из них спились, стали бомжами. Ты думаешь, если бы мой дед был генералом, то и наш сын им стал? Главное – воспитать из него хорошего человека!
Как назло, я помню, в тот день по телевизору шла передача «Что в твоем имени?» Известный педагог рекомендовал родителям давать детям красивые, звучные имена:
– Правильно поступают те родители, которые дают своему ребенку имя знаменитого человека! В дальнейшем это повлияет на его характер. У детей, названных в честь великих полководцев, появляются отвага, храбрость, удаль – характерные черты этих людей. У детей, названных в честь людей искусства – композиторов, писателей и художников, проявляется склонность к музыке, поэзии и живописи. И наоборот, если у ребенка имя родственника-неудачника, то аура над ним будет мрачная. Он может стать пессимистом.
Отец обрадовался: «Что я говорил! Ученые подтвердили, что я прав! Давай поменяем имя ребенку, пока не поздно!»
Мама заплакала: «Что я скажу своим родителям, знакомым? Какой позор будет! Дело не в имени!»
Когда наша бабушка приходит к нам в гости, она целует меня и говорит: «Как я завидую тебе, малыш! У тебя нет проблем!»
Ах, если бы знала моя бабушка, что она и создала проблему нашей семье! Я считаю, отец прав, и с удовольствием поменял бы свое имя! Но никому в этом не признаюсь! Все считают его моим прозвищем. Если я скажу об этом вслух, обижу бабушку и создам проблему маме. Мои родители начнут ссориться и долго не будут разговаривать. В такие дни в квартире становится неуютно: мама плачет, а папа сидит в своем кабинете и ни с кем не разговаривает, даже со мной, со своим долгожданным наследником.
Почему бабушка не догадалась дать мне имя другого родственника? Или в ее семье нет знаменитых людей? Возможно, я стал бы другим человеком!
Вообще я незапланированный ребенок. Моя мама поздно поступила в аспирантуру. До этого она занималась воспитанием моей сестры. Когда она готовилась к защите диссертации, врачи объявили ей: «Ждите малыша!» Папа обрадовался и сказал: «Для нас ребенок – главнее!» Я главным себя в нашей семье не считаю!
Моя старшая сестра говорит, что я не вовремя родился.
– Это ты виноват, что мама не стала кандидатом наук, загубила свою карьеру! – обвиняет меня сестра.
А мама возражает ей и говорит всем: «Я родила Ерке и стала счастливой женщиной!»
А сестра ей не верит и заявляет мне: «С твоим рождением жизнь в нашей семье превратилась в ад, а моя стала кошмаром! Целыми днями ты пищал, требовал внимания к себе, мешал мне готовиться к урокам».
Недавно по телевизору шла передача о новорожденных детях. Оказывается, то, в чем меня обвиняет сестра, происходит со всеми новорожденными и называется физиологией человека! Врач пояснила, что это нормальный процесс. А сестра уверяет, что она была здоровее и родители с ней не мучились.
Я родился слабеньким, потому что моя мама целыми днями работала над диссертацией, часто ездила в командировки и не уделяла внимания своему здоровью. Поэтому я переболел всеми детскими болезнями.
– Никогда не думала, что через одиннадцать лет судьба подарит мне сына! – признается она своим подружкам.
– Зачем ты родился? Без тебя мне так хорошо жилось в нашей семье! Ты украл любовь моих родителей! С твоим рождением закончилось мое детство! – жалуется сестра.
Она не понимает, что все мужчины мечтают иметь наследника. Мой папа счастлив: я – продолжатель его рода. А сестре наплевать на наш род, она только о своем благополучии думает! Поэтому она меня ненавидит – я ей мешаю! Она постоянно за это мне мстит. В спальне бросается то подушками, то одеялами, потом зовет маму и жалуется, что я ей мешаю заниматься. Она как будто нечаянно роняет на меня тяжелые предметы: ножницы, книги, и все у нее получается, как несчастный случай. И виновным всегда оказываюсь я!

ПОЧЕМУ МЕНЯ СТАЛИ НАЗЫВАТЬ КОШМАРИКОМ

Почему-то взрослые считают, что только детей надо воспитывать. И не замечают, как сами плохо воспитаны. На мамин юбилей пришло много гостей, ее подруги и знакомые. Нам накрыли стол в детской, мы играли и смотрели телевизор. Когда я пошел в кладовку за новыми игрушками, из туалета вышла подружка моей мамы Айман. Не помыв руки, она вернулась в гостиную.
Я догнал и спросил ее: «Почему вы не вымыли руки? Вы ведь заходили в туалет!». Она прошипела: «Замолчи, глупец!»
Но я не успокоился, пошел за ней и в присутствии гостей громко сказал: «Эта тетя вышла из туалета и не вымыла руки!». Папа за шкирку затолкал меня в детскую, а тетя Айман заплакала от обиды и ушла домой.
Мои родители потом меня ругали, что я неправильно поступил и не имел права позорить мамину подругу. Гости спрашивали меня: может, ты не заметил, как она вымыла руки? После этого случая мамины подруги стали называть меня Кошмариком. Это прозвище навсегда приклеилось ко мне. При мне они демонстративно шли мыть руки в ванную. А родители после ухода гостей спорили между собой, кто прав. Лица у них были веселые. Потом они признались, что я был прав, а тетя Айман была расстроена и просто забыла помыть руки. Но я хорошо помню, как наши гости постоянно веселились, а она больше всех смеялась, но никто не хотел меня слушать. Взрослые всегда считают себя правыми!
Некоторые взрослые люди говорят в присутствии детей плохие слова и при этом даже не извиняются. Значит, они плохо воспитаны. Взрослые – страшные лгуны, даже мои родители. Я это заметил давно, но молчу и никому не рассказываю. Даже воспитательницы в садике, переговариваясь между собой, говорили: «Ерке – умный ребенок, отец у него профессор, а мать умная женщина, она родила его поздно, а поздние дети рождаются умными и талантливыми».
Однажды у меня зашатался зуб, я весь день его крутил и вырвал. До этого меня водили к врачам, они вырывали у меня зубы. Бабушка обрадовалась и сказала моим родителям:
– Надо устроить той, потому что Ерке вырос и стал взрослым.
Я подошел и сравнил себя с отметинами, которые делал мой папа, ничего не изменилось: я каким был, таким и остался. Из зеркала на меня смотрел удивленный беззубый мальчик с оттопыренными ушами. Я разозлился, взял скотч и приклеил их.
Когда я утром проснулся, мне показалось, что щеки у меня стали колючими. Я решил, что за ночь у меня выросла борода, и страшно расстроился. Я пошел в ванну и стал намыливать щеки, они снова гладкими.
Я от радости засмеялся, мама испуганно вошла в ванну и спросила, что случилось. Я рассказал ей честно про бороду, и мы вместе стали смеяться.
Потом я решил спросить ее, может ли человек снова превратиться в обезьяну?
Мама спросила: «Это ты про себя спрашиваешь?».
– А что, я становлюсь похожим на обезьяну?
– Иногда своим поведением ты сильно напоминаешь наших предков. Но могу обрадовать тебя. В науке нет доказательств об обратном превращении. Жаль, что ты родился поздно и тебе скучно среди взрослых, поэтому ты задаешь глупые вопросы.
Тогда я предложил: «Роди мне щенка, и мне не будет скучно».
– Ты таким непорядочным образом выпрашиваешь у меня собаку? Ты прекрасно знаешь, что женщина не может родить щенка, для этого достаточно у нас в городе собак
– Извини, мама, я просто не знал, как начать разговор, чтобы выпросить у тебя собаку.

«ЧЕБУРАШКА»

Я почти старшеклассник, но многие события я помню так, как будто они произошли только вчера. Больше всего я страдал из-за своей внешности.
Скоро я пойду в школу. У меня некрасивые большие уши. При виде меня малыши радостно кричат: «Чебурашка!» Я не разделяю их восторга, постоянно хожу в фуражке, которая не скрывает мой недостаток. Можно считать, что мне не повезло ни с именем, ни с внешностью! Я с детства маленький и худой, и от этого уши смотрятся еще больше.
Соседки во дворе сочувствуют маме: «Он у вас такой худой – одни уши торчат!»
Моя сестра Жанна ехидно спрашивает меня: «В кого ты уродился ушастым? У нашей родни ни у кого нет таких ушей! Может, в больнице, нам подменили тебя, Чебурашка?»
Моя бабушка заступается за меня и возмущается: «Кто придумал эту игрушку! Откуда она взялась? Ни зверь, ни человек! Почему из-за нее должен страдать мой внук?»
«Как тебе не стыдно?» – обращается она к моей сестре – Вместо того чтобы жалеть своего брата, ты со всеми дразнишь его! Разве не видишь, как страдает ребенок?»
А Жанна отвечает: «Этого ребенка так любят, что не мешало бы ему немного пострадать!»
А бабушка сочувственно признается: «Я знаю точно – в нашей родне таких ушастиков нет!»
Как-то она поинтересовалась у отца: «Может, в твоей родне были такие?»
Он грубо ей ответил: «Ищите у себя!»
Бабушка обиделась. А мама отругала ее: «Вечно ты задаешь моему мужу глупые вопросы!»
Дедушка добавил: «Оттого, что ты узнаешь, ничего не изменится. Уши Ерке не станут другими».
«Дорогие родители! Пора признать, что ваш сын родился хулиганом! – ехидничает моя сестра. – С раннего возраста он страдает комплексом неполноценности, в каждом ребенке видит своего врага. Я писала курсовую работу по этой теме и на примере брата провела эксперимент. И получила пятерку!»
Мама возражает ей: «Откуда в его возрасте комплекс неполноценности? Он умный и симпатичный малыш. Мы все его любим. Какие у него красивые круглые глаза, а какая улыбка!»
А сестра, как всегда, ехидничает: «А какие у него уши? Как посмотришь фильм про Чебурашку, так и хочется спросить у братика: а где твой друг крокодил Гена?»
Мои родители переключают телевизор, когда показывают этот мультфильм. Они не хотят, чтобы я смотрел его. Он им не нравится!
Я считаю, что герои этого фильма здесь ни при чем! Чебурашка – хороший персонаж, добрый и неконфликтный, не то, что я. Возможно, Жанна права – я родился хулиганом! От рождения я храбрый и нахальный, и чувствую, где могу покомандовать. Некоторые мальчишки вообще не любят ссориться. Когда я выхожу на улицу, соседки кричат своим детям: Арман, Болат, идите домой! Но ребята неохотно идут домой, им нравится со мной играть, потому что я большой фантазер и заводила. Если я чувствую, что дети хотят меня обмануть, то могу рассердиться.
Возможно, у меня развит комплекс неполноценности. Одна мамина родственница объявила маме: «Он у вас до неприличия худой». После этого меня решили насильно кормить, потом стали закармливать, ничего не изменилось, не помогли даже шоколадные конфеты, от которых потом меня тошнило. Я оставался худым и вредным. Часто вступал в драку со старшими пацанами, почему-то они возомнили, что малыши должны им прислуживать — покупать жевательные резинки и выполнять их желания. Оттого, что я не хочу им покоряться, мое бедное тело всегда в ссадинах и синяках. Конечно, я не могу победить взрослых мальчишек, но своей храбростью завоевал у них уважение. Никогда я не бежал домой жаловаться и слез своих никому не показывал. Если приходилось плакать, я уходил в укромное место.
Однажды, когда наша семья уезжала на отдых на Иссык-Куль, меня обидел наш сосед, в присутствии мальчишек он издевался надо мной, называл меня Чебурашкой. Утром я уехал с родителями, но отдых мой был испорчен, я все время думал, как отомстить ему.
Вернувшись, я слонялся без дела по палисаднику, вдруг мне на глаза попалась большая ветка, спрятанная в кустах. Я обрадовался и до вечера дожидался своего обидчика. Когда он проходил мимо, я бросился на него с воинственным кличем и с веткой в руках, чем, признаюсь, изрядно напугал его. Мой обидчик ретировался и не мог понять, с чего я накинулся на него. Я бежал следом и кричал: получай за Чебурашку! Только потом дошло до него, что я отомстил ему за прошлое оскорбление. Позже он признавался мальчишкам: «Этот Ерке такой злопамятный, что может через месяц вспомнить про обиду и незаметно подкрасться и ударить».
Отец понимал: из-за ушей у меня возникнут проблемы в жизни. Он с раннего детства обучил меня некоторым приемам, при помощи которых я смог бы защитить себя. Когда он стал тренировать меня, то был поражен, с какой яростью я боролся, и решил отдать меня на борьбу. А мама и сестра отговорили его. Они были правы! Во время тренировок мои соперники будут хватать меня за уязвимые места, ими окажутся уши. А позже отец признался, что в моем возрасте он был другим, не таким злым и напористым.
«Мой сын многого в жизни добьется!» – сделал он вывод.

НА КОГО Я ПОХОЖ?

В последнее время меня стал мучить этот вопрос. Возможно, моя сестра права. Во всех семьях дети обычно похожи на родителей или родственников. А я получается – ничейный. Когда я об этом сказал бабушке, она страшно обиделась и сказала:
– Ты – копия своего отца!
– А почему я ушастый?
Она ответила:
– Чтобы знать, на кого ты похож, надо знать предков до седьмого колена. Мы с дедом знаем до пятого. А твой отец вообще ничего не знает о своих корнях. В старые времена, задолго до появления науки генетики, казахи хорошо знали свою родословную. Поэтому родители сами женили своих сыновей и выдавали замуж дочерей. Они договаривались со своими знакомыми или друзьями, чтобы не испортить свой род. От здоровья молодоженов зависело их потомство. Сейчас наступили другие времена. Даже мы с дедом не знаем свою родословную, а твое поколение и подавно знать не будет! Твоя сестра никогда не выйдет замуж за нашего избранника. Молодежь не слушается старших, поэтому их браки распадаются».
Я предложил бабушке:
– Ты сама выберешь мне невесту!
– Нет, внучок, выбирать будешь сам! Я понимаю, ты комплексуешь из-за своих ушей. Боишься, что никто за тебя замуж не пойдет. Там, на небесах, расписана жизнь каждого человека. Ты не останешься без своей половинки. Жаль, что я ничем не смогу тебе помочь! Не могу даже тебе сказать, от кого ты их унаследовал! Ты должен знать – неспроста у тебя такие уши! Возможно, ты станешь знаменитым композитором или артистом! Подожди немного, когда вырастешь, тебе сделают операцию, и ты навсегд


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Еркетай есімді Еркеғали

Мектепке дейін және мектеп жасындағы балаларға арналған кітап

Қазақстан Республикасы Әділет минстрлігінің зияткерлік меншік жөніндегі комитеті

2006 жыл 1 желтоқсандағы зияткерлік меншік нысанының мемлекеттік тіркеу туралы № 435 куәлігі

Рецензия
Дария Жұмагелдинованың «Еркетай есімді Еркеғали» атты туындысы кез келген оқырманды бейжай қалдырмайды. Балалық шақтың керемет қызыққа толы, ғажайып, алаңсыз өмірі, бір жағынан баланың аялауды қажет ететін, үнемі мазасыз күй кешіретін сәттері оқырманды оқиғамен бірге еріксіз жетелеп әкетеді.
«Еркетай есімді Еркеғали» повесінде басты кейіпкер Еркенің жасаған қылықтары мен ақыл-парасаты арқау болады. Тақырыбы жалықтырмай алып кетеді, тіпті қым-қуыт оқиғасы жоқ болса да, алып-ұшып тұрған қайсар да, мейірімді де тентек, қызықшыл та сыншыл мінез-құлқы бар, бас кейіпкер Еркенің барша нәрсеге көзқарасы бәрі-бәрі де оқып отырған адамды алдандырады.
Автор кейіпкерді өмірдегі әр түрлі жағдайларға қойып, сырттан бақылап, сонан соң бақылаушының өз ұстанымын ұстай алмай әңгімелесуге кіріседі. Оны тыңдайды, түсінеді, келіседі де, келіспейді де. Түсіндіріп бағады, артынан үнемі бір түсіністікке келеді. Оқырманның өзі де әңгіменің мән-жайына байқамай араласа кететіндей болады. Өмірдегі шынайы шындық жайлы және көркемдік жағынан Еркетай образы өрнектелген.
Баланың өз қатарларымен, үлкендермен өзара түсіністігі тым қиындап кетеді. Ол тіпті өз құрдастары көңілін қалдырса да түсіністікпен қарады. Бір жағынан үлкендерді түсінгісі келгенімен ол да оңай емес екен. Еркетай өзінің, үлкен адамдардың әрбір сөз пайымына, істеген істеріне зер салып түсінуге тырысады. Басты кейіпкердің әлеміне енген жас оқушының өзі де Еркемен бірге ер жетіп, бірге өмірді тани алады.
«Қараңдаршы, айнала толы таңғажайып қызықтар, таңданудан тайсалмаңдар!» – Д.Т. Жұмагелдинованың басты өсиеті біздерге осыны айтып тұрғандай. Сонымен қатар, автор өз елінің азаматы. Ол адамдардың бүкіл әлемді жанындай жақсы көретінін қалайды. Әрине, автордың осынау белгілі бір азаматтық ұстанымы оның ой-пікірлерінің қағаз беттеріне түсіруге, кітапқа хатталуына мәжбүр етті. Біздің көзқарасымыз бойынша, көркем шығарма тек әсерлі болғандықтан емес, әсіресе, тәрбиелік мәні, маңызы, пайдасы бар болғандықтан кітаптың баспадан шығарылуы аса қажет.
Е.А. Букетов
атындағы КарМУ-дың
орыс тілі және әдебиеті
методологиясы және практикасы кафедрасының
доценті, педагогика ғылымдарының
кандидаты

- Міне, оқу жылы да аяқталды. Мен сегізінші сыныпқа көштім. Биылғы жылы әдебиет пәнінен университетті жаңадан бітіріп келген әдемі қыз Мадина Маратқызы сабақ берді. Оған біздің мектептің бар оқушысы ғашық.
Ол біздің сыныптың бар зейінін журналистика әлеміне әбден елітіп жіберді. Біз үнемі «Достарың жайлы», «Өздеріңнің сүйікті жануарларың жайлы» мақала жазу туралы тапсырма алдық. «Мақала» деген сөздің өзі қатты қызығушылығымызды арттырды. Қыздар болса оның әрбір қылықтарын үйрену үшін артынан қалмай жүрді. Тіпті киім киісін, шаш қойысын дәл апайымыздың үлгісіндей етіп киініп жүруге тырысып бақты. Мадина Маратқызы бізді ешқашан ұрысқан жоқ. Әуелі ол ашулануды да білмейтін. Біздерге, ұл балаларға осылай назар аударса екен деп қызықтық. Сынып жетекшісі болғаны қандай жақсы болды десеңші, жолымыз болып, мектепке киіміміз үтіктелген, мұнтаздай таза болып келетін болдық. Біздерге бәрі сондай қатты қызығып қарады. Мадина Маратқызы жақсы көріп кеткені соншалықты біздермен демалыс күндері де кездесетін болды. Қыздар жағы болса арнайы киноға немесе басқа да бір шараларға шақыратын. Сонда: «Мадина Маратқызы, біз үшін қаншама уақытыңызды бөлгеніңізге өкінбейсіз бе? Жігітіңіз жоқ па, сонда қалай?»-деп таң қалып сұрағанымызда, сенгіш, аңғал кейіппен: «Жоқ!»-деп жасырмайтын. Сол-ақ екен қыздардың бәрі ағасы бар ма, туысы бар ма айттырып шыға келді. Ол ренжулі кейіппен «Менің тұрмысқа шығатын ойым жоқ»,-деді. Менің сыныптас құрбыларым қандай қатігез десеңші!
Жазғы демалысқа шығарда «Мен президент болсам...», «Мен таңдаған мамандық» атты еркін тақырыпқа шығарма жазуды ұсынды. Сол уақытта мектепке министрліктен келген бір топ комиссия мүшелері біздің шығармаларды оқып таңданып қалды. Біз қабілетімізді көрсете білсек керек, комиссия төрағасы: «Менің байқауымша, сендердің болашақтарыңна үміт күтуге болады. Бүкіл сынып түгелдей дерлік журналистика факультетіне түсе алатын түрі бар. Бір сыныпта қаншама дарын бар!»-деді мақтап. Мадина Маратқызы сол сәтте бақыттан басы айналып кете жаздады. Оны ең үздік мұғалима деп атап айтты. Суреті мектеп қабырғасына, үздік мұғалімдердің қатарына ілініп қойылды.
Мадина Маратқызы жазғы демалысқа шығарып салған кезде болашақ журналист үшін күнделік жазу болашақта мақала жазуға баулитын әдіс әрі тәрбие құралы екенін айтып, біздерге күнделік жаза жүруді ұсынды.
– Мен сендердің дарынды екендеріңді білемін! Сендердің сыныптарың мектеп бойынша шығарманы жақсы жазады. Кез келген маңызды және күлкілі оқиғаларды әңгімелей отырып, өз ойларыңды, алған әсерлеріңді қысылмай қағаз бетіне түсіріп жүріңдер. Балалық шақ жайлы естеліктеріңді ұмтылмай тұрғанда жазыңдар. Кітап жазуға тырысып көріңдер, одан әрі қызығушылықтарың арта түседі. Сендердің орталарыңнан жазушы шығатынына сенімдімін. Үздік оқушы, я орташа оқушы екеніне қарамастан жыл бойына бестік қоюға кепілдік беремін. Мен сендерді асықтырмаймын. Өздеріңді шыңдай түсіңдер. Ең үздік автор өзінің кітабын шығаруға мүмкіндік алады. Кейбір оқушылардың өз бағаларын түзетуге мүмкіндіктері болады әрі одан да ары шабыттарын шыңдай түседі,-деді мұғалима қызықтырып: – Барлығы бірдей жазушы бола бермейді. Дегенмен де, тырысып көруге әбден болады ғой.
¬¬– Еркеғали! – деді ол маған қарап: – Сенің бойыңда жанып тұрған дарын бар! Егер сен алдағы уақытта грамматикаңды жөндеп, күшіңді сынап көрсең жазушы боласың!
Мектептен сондай жақсы көңіл-күймен келдім де анама қуанышымды қойныма сыймастан мақтанып жайып салдым. Бір топ сыныптас қыздардың алдында ер балалар арасынан тек мені ғана айтқанын ерекша атап өттім. Бәрінен де бұрын қыздар қуанып қалды. Өйткені олар атақты болып шыға келеді.
Анам мұғалімнің қолдап, қуаттағанына ризашылығын білдіріп, өз ұсынысын айтты.
– Неге саған ниеттеніп көрмеске? Жазушы болмай ақ қой, оның есесіне үштеріңнен құтыласың!
Анамның ғылымға әке жағынан, ал анасы жағынан әдебиетке деген бейімділігі болған болу керек, сірә, бала күнінде журналист болуды армандапты. Менде шығарма жазудан тек бестік деген баға болғанымен, орфографиядан кілең үш алатынмын. Жасырын өлең шығарып, оны анамнан жасыратынмын. Анам жазғы демалыста үйден шығармай ұстап отыру үшін әрі ұзақ уақыт ойнап кеткенде қайдан іздеп әуре болмайын десе керек, алдыма көптеген кітаптарды қойып, оқытатын болдым деп қуанды. Бірақ та, жазушылықпен айналысуға асыққан жоқпын. Таңертеңнен кешке дейін достарыммен футбол алаңында доп тебумен болдым. Бір күні анам:
– Жетер енді доп тепкенін! Саған үштеріңнен құтылудан мүмкіндік берді ғой, құтылсаңшы енді!
– Мен анам әзілдеп тұр екен деп ойладым, бірақ, ол мүлде шын көңілімен айтып тұр екен. Менің есігімді жауып қойып ішіндегісін айтып салды.
– Отыр да жаз, қане! Біз сен үшін бүкіл жағдайды жасадық. Жаңа компьютер алып бердік. Бізді сыйласаң қайтті! Мен армандағандай сенің елші болуыңды қалаймын. МГИМО-да үшпен оқитын адамдарға не бар дейсің.
МГИМО – анам мектептен кейін осы Мәскеу мемлекеттік халықаралық қатынастар институтына түсетінімді армандайды.
– Ал сен менен елші болғың келеді ме деп сұрадың ба? - дедім ашулана.
Ата-анамның арманы маған жақсы білім беру болды. Олар көптеген достарымен кездескенде бәрі де балаларының оқудағы табыстарымен мақтанды. Әсіресе, олардың көбісі балаларының білім алуда қол жетпес жетістіктерге жететініне күмәнмен қараған көрінеді. Ал өзара қалғанда бір-біріне балаларының заңгер, экономист болғысы келмейді деп көңілдері толмай отырды.
Менің ата-анам институтта жұмыс істейді. Неге екенін қайдам менің шешем ғылыммен айналысқанымды қаламайды. Менің білуімше, институттағы жұмыс атақ әкелмейді.
Барлық ата-ана балаларымен мақтанғысы келеді. Бір күні біздің танысымыз ыңғайсыз жағдайға тап болды. Оның баласы музыка бойынша қомақты сыйақы алды. Жасөспірім баланы бәрі құттықтап жатыр. Алдағы уақытта музыкада табыстарға жетіп, атақты сазгер болуына тілектестік білдіріп жатты. Ал ол сол сәтте; «Менің музыкант, әнші болғым келмейді, суретші болғым келеді»,-деді бірденнен даусын көтере сөйлеп. Бәрі таңданыспен қарап қалыпты. Анасы ұялағаннан ба әлде, ашуланғаннан ба қызарып кеткен. Жастайынан баласының шынайы даусы барын білгеннен кейін музыкалық мектепке бергенін айтып түсіндіріп бағуда. Жасөспірім бала дарынды болып-ақ шықты, дегенмен бойындағы қабілетін бағаламастан өз өмірін музыкаға арнағысы келмейді. Оның үзілді-кесілді бас тартқанынан бәрінің көңілі су сепкендей басылып қалды. Ал менің әкем: «Баланы өзі қаламаған нәрсеге итермелеудің керегі не?»-деп қолдап жатыр.
Сол бір көрініс мені де күтіп тұр екен. Анам менің елші болуымды ерекше қалайды екен. Қаншама рет оның алдында ақталып, мұндай құлақпен ешкім де елшілікке алмайды деймін. Елшінің бет бейнесі – мелекеттің бет-бейнесі. Еуропада қазақтардың құлағы қандай үлкен деп ойлап қалады ғой. Бірақ анамды да кішкентай күнінде де қаламаған нәрсесін талап еткенімен, сендіру қиын болған екен. Әжем анамның сазгер болғанын армандаған. Анама арнайы пианино алып берген де екен. Музыка мектебін бітіргенде қабілеті орташа болғандықтан өзін атақты сазгер болмайтынын білген.
– Бүкіл әлем қазақтарды музыка жағынан жақсы таниды. –дейді анам өз ойын білдіріп – Көптеген қазақстандық жастар келісім-шартпен Еуропада жұмыс істейді. Олардың арасында өз отанын, тегін бір сәт те естен шығармайтын атақты скрипкашы Марат Бисенғалиевті алайық. Ол Батыс Қазақстанда музыкалық оркестр құрған, өзі басқарып отыр. Әлемнің белгілі скрипкашылары, Еуропа музыканттарымен бірге жиі-жиі келіп, шеберлік сыныптарын өткізіп кетеді. Ал Майра Мұхамедқызы бірінші рет Қазақстанның музыка тарихында Францияға ұзақ мерзімді келісім-шартпен Париждың «Гранд-опера» театрына шақырылды.
Қазақстанда танылмаған талантты сазгерлерді шетелдіктер мойындап жатқаны жайлы көптеген жайларды мысалға келтіреді. Маған да анам Наполеон жоспарын құрып қойыпты. Анам өзінің балаларының атақты да танымал болуы үшін бел шеше кіріскендей.
Көшеде бірге ойнайтын достарыммен ажырап қалғаным жаныма қатты батқаны соншалықты анамды:
– Біздің отбасымыз жайлы барлық шындықты жазып беремін! Кейін ренжіп жүрмеңіз!-деп қорқыттым.
– Жаза ғой, ренжімеймін, балалы үйдің ұрлығы жатпас дейді,-деп жауап берді. Одан бетер мазақ ете түсті.

КӨҢІЛСІЗ КАНИКУЛ

Мен тіпті өкініштен жылап та алдым. Көптен асыға күткен демалысты компьютер алдында өткізуге тура келді. Терезеден көшеге қарасам, менің достарым футбол добын теуіп жүр, ал мен болсам бөлмемде отыратын боламын. Бәріне де өзімді кінәладым. «Текке айтпаса керек, менің тілім – менің жауым. Анамның алдында неге мақтандым екен деп. Ата-анамның маған деген көзқарасы өзгерді. Жылдар өте олар маған қаталырақ болып кетті. Байғыс Ерке, сенің неге жолыға болмады екен бұл өмірде? Сенің анаң ұйықтап жатса да елші бол деп түс көреді?».
Атақты кеңес елшісі Нәзір Төреқұлов анамның жақын ағайыны болып келеді. Ол достарының алдында өзінің туыс екенін мақтанатын. Талай рет өзінің еркек болып туылмағанын өкінішпен айтатын. Менің МГИМО-ға түсе алатыныма неге сенімді болды екен. Сыбайластық мына өмірде бәрін де басқара алады деп қалайша ойламайды екен? Бұл дегенің ақылға қонбайтын нәрсе ғой. Қазақстандық жоғары оқу орны былай тұрсын, тіпті ресейлік оқу орнына тапсырса екен деген ой санасына сіңіп қалған. МГИМО-ға түсу үшін менің әкем министр немесе генералдан кем болмауы тиіс. Үлкен кісілер балаларын өмірге әкеліп, аяғынан тұрғызғаннан кейін тағдырын өздері шешеді екен. Балаларының қалаулы арманы емес, қаламайтындарын орындауын зорлықпен талап етеді екен!
Қалай ғана анам Еркетайының баяғыдан ер жеткенін сезбей жүр екен? Бұл мамандықтың қыр-сырын білмей жатып, он төрт жастағы ол елші мансабы жайлы қалай армандамақ? Ата-анам бар күшіммен шет тілімен айналысқанымды талап еткені соншалықты өз жетістігіме мақтан ете алатындай болдым. ХХІ ғасыр балаларының армандары мүлде басқа. Көбісінің арманы шетелде кең сарайдай коттеджде, қымбат шетел көлігі бар олигарх болу немесе бизнеспен айналысатын адам болу. Қазіргі жастардың қылмыстық бизнеспен айналысып, тез баюды қалайтыны жасырын емес. Менің достарым біздің ата-аналарымызға қарағанда компьютерді жақсы меңгерген. Әкемнің жұмыстағы компьютері интернетке жалғанған. Сол арқылы таяу және алыс шетелдердегі әріптестерімен қарым-қатынас жасайды. Әр түрлі конференцияларға қатысып, ақпараттар алмаса отырып, бос уақыттарында преферанс ойнайды. Әкем маған компьютер сатып әперуге қарсылық білдірген болатын. Ол компьютерді артықшылығы жоқ қажетті зат деп санайды, бірақ та, менің жасымда бұл нәрсеге көп жақындай берудің қажеті жоқ екендігін жақсы білемін. Бәлкім ол дұрыс айтса керек. ХХІ ғасырда адамдар арасындағы өмір сүру ережесін әкем онша түсінгісі келмейді. Неге ата-аналардың ақыл-ойы және парасатынан гөрі лауазымы немесе тұрмыс деңгейі бірінші кезекте бағаланады екен? Неғұрлым қымбат ұялы телефоны және компьютері болса, соғұрлым құрбы-құрдастарының арасында құрметке ие болады. Бұдан шығатын қорытынды бестік бағаның парқы кеткені.
Әкемнің пікірі өте орынды болып шықты. Мен компьютерге тәуелді болып алдым. Достарыммен тек интернет арқылы араласу үшін тәулік бойына отыруға бармын. Қазіргі заманның заңы бойынша барлық жастар осылайша өмір сүреді. Мен үнемі әкем мінген машина моторының даусын ести сала компьютерімді өшіріп үлгеремін. Отбасында тіпті менің армандарымның бар екеніне күдіктенбейтін болды. Ата-анамның ешқайсысы менен: «Ерке, кім болғың келеді?»-деп сұраған да жоқ. Мен бейне бір кеудесінде жаны жоқ, тек миы ғана бар зат болдым. Менің арманым мыңдаған адамдардың өмірін қатерлі ісіктен емдейтін дәрі ойлап тауып, емдеп жазатын мықты дәрігер болу болды. Анам мен жайында көп нәрсені білмейтін, тіпті ол: «Ерке, неге мұғалима дәл саған ғана кітап жаз деп ұсыныс жасады?»-деп қызығып та сұраған жоқ. Бұл жайдың бәрі де қолымыз тимейді деген желеумен ата-аналардың мектеп жиналысына қатысуға келмейтін немесе сирек келетініне байланысты. Менің сыныптастарымның ата-аналары: «Неге Ахметовтер жиналысқа қатыспайды? Біз де ол кісілер сияқты жұмыстамыз, сонда да уақыт тауып келеміз ғой»,-деп жақтырмаған сыңай танытты. Сынып жетекшісі ести сала менің әке-шешемнің жұмысына қоңырау шала бастады. Сол-ақ екен анам қобалжып жүгіріп келіп, кешірім сұрап кіріп келді. Жоқ, Ерке, қулығыңды асырма! Төменгі сыныптарда сенің анаңды мектепке жиі шақыратын. Мені тәрбиелеген әжемнің атына «Балаға дұрыс тәрбие бермеді»,-деп кінәрат таққызбау үшін және менің бұзықтықтарымды жасырып, әкемді мектепке жібермеуге тырысатын. Менің әкем институт директоры. Оның әкелік парызымен айналысуға уақыты жоқ. «Мен бар жоғы сенің мектебіңе екі-ақ рет барыппын, ол жерге менің қызым бірінші сыныпқа барғанда, сонан кейін білім туралы аттестат алғанда барған екенмін ғой»,-деп өзі де мойындап қояды. Еркеге жиі барып тұрамын деп ойлап едім, реті келмей жатыр. Оның өзі де бізді уайымдатып отырған жоқ. Жарайсың, балам!».
Мектепте математика және физика бойынша мектеп олимпиадасына қатысып, жеңімпаз болғандықтан барлығы сыйлайды. Менің шығармаларым қабырға газетінде жарияланып тұрады. Киік лағының атынан шығарма жазғаннан кейін атақты болып алдым. Мен әкемнің бір танысынан естіген әңгімесінен кейін үлкен әсерде болдым. Бұл шығарма тіпті қалалық газетте де жарияланып, компьютерімде сақтаулы тұр.
КИІК ЛАҒЫНЫҢ МҰҢЫ
Мен кішкентай ғана киіктің лағымын. Менің анамды жақында өлтіріп кетті. Мен қалай күн кешетінімді білмеймін. Мен мамыр айында ауа- райының өзгеретін кезінде көктем жаңбырының тоқтаусыз жауып, оны аз десеңіз қар да жауатын мезгілде дүниеге келіппін. Бұл кезең құралай деп аталады. Нөсерлеп жауған жаңбырдан соң егістіктегі өнім жайқалып сала береді. Сол себепті болса керек, біздерге, киіктің лағына құралай деп ат қойылған.
Анам байғұс мені дүниеге әкелгенде жалғыз болыпты. Ол жыртқыш аңдардан, жыртқыш құстардан қызғыш құстай қорып маған: «Тырп етіп қимылдамай жат, мен жылдам қайтып келемін»,-дейтін. Киіктерді әрбір сағатта, әрбір минутта үлкен қауіп-қатер күтіп тұрады. Анам мені туған кезінде күн қатты суық болып, қар жауған екен. Содан ол қатты әлсіреп, жаурап, аш қалыпты.
Мейірімді орманшы бізді тауып алып, ұзақ уақыт анамды айығып кеткенше күтіп-бақты. Мен ол адамға бізді құтқарып қалғаны үшін риза болдым. Сол сәт адамдардың киіктерге дос екеніне сендім. Біз үйірімізге қайтып келгенде, дала төсі жасыл желекке жамылып жайқалып тұр екен. Біздер күнде жайылымдағы көктемнің тәтті шырыны мол шөптеріне жайылдық. Дала кең, әдемі, кілем төсеп тастағандай алқызыл қызғалдақтар жайқалып тұр. Жасыл желек шөптер мен гүлдердің хош иісі көңіл-күйіңді көтеріп, мына өмірге риза боласың да жүгіріп, секіріп, ойнақтай бергің келеді. Бірақ та, бұл аймақта ұзақ уақыт жайылған жоқпыз. Көсеміміз бұл жақта киіктердің киесі ұрмасын деп бізді алып кетті. Жабайы аңдардың арасындағы ең қорғансызы, ең жуасы – біздің киіктер екен. Неге екенін қайдам, табиғат біздерге соншалықты қатігез болды екен?! Біздің үйіріміз үнемі тамақ табудың жолында босып жүргені. Егер де бір жерде жейтін тамағымыз үйіліп-төгіліп жатса да, абай болуымыз керек, өйткені қасқыр, шибөрілер қалтарыста тығылып тұрып, бас салса қашып үлгеруіміз керек. Біз өмір бойына ешбір дамыл таба алмастан ондаған шақырымға дейін жүгірумен жүреміз. Жазда бидайды комбайнмен орып, дәндерін жинап алып кеткенше өзімізге қор жинап алу үшін бір тойынып қаламыз. Семіре бастаған кезде біздерді адамдар аулай бастайды. Сонымен, біздерді ажалға итермелейтін кімдер деп ойлайсыздар? Адамдар! Адамдар мотоциклге, көлікке мініп аңди бастайды, айла-қарғыларын пайдаланып, бүкіл үйірді қырып-жойып болмайынша мылтықпен атып шығады. Адам бойындағы қатыгездіктің ешбір шегі болмайды екен. Олар бізді тікұшақпен де аулап жүр. Анамнан өне бойы адамдар үшін киіктің не қасиеті бар деп сұрайтынмын. Дос па әлде жау ма? Анам адамдар арасында да жыртқыштар бар деп жауап берді. Ал орманшылар біздерге оқ атуға рұқсат етпейді және браконьерлерді ұстап, бізді қауіп-қатерден сақтап жүреді. Байғұс орманшы қымбат джиппен аң аулауға, біздерді аулауға келгендерді қуалап жете алмайды. Мұндай қуғыншылықта орманшының өзі де құрбан болады. Біздің киіктердің бір-бірімен әңгімелесуге уақыттары болмайды. Мен жаңа ұрпақтардың шамасы жетпейтін күрестерде қалай құтылып шығу керектігін үйрететін көсеміміздің ақыл-кеңестерін асуларда, тау бөктерлерінде отырып тыңдауды ұнатамын. Бұрынғы заманда адамдарда қару-жарақ деген болмаған дейді өз әңгімесінде. Біздің ата-бабаларымыз сол бір замандарда алыстан қарағанда кең даланы кезіп жүгіргенде алып мұхиттың толқынындай болып шалқитын. Баяғы заманның адамдары бізді тамаққа азық ету үшін аулайтын. Даланың құнарлы шөптері бүкіл үйірдің азығына жететін еді. Табиғаттың пейілі қандай кең болған десеңші! Ол кезде не мемлекет, не шекара деген нәрсе болған жоқ. Біздер өзімізді барлық жердің иесіндей сезінетінбіз. Қалағанымызша кең даланы кезіп жүре беретінбіз. Күн суытқанда жылы жақтарға кететінбіз. Қарт көсем киіктер мен құландардың бірге жайылған жайылымды көрсетті, ал қазіргі уақытта тек Киікөтпес деген аты ғана қалған деседі. Ол жерден тек киіктер ғана өте алады екен. Ерте заманда бұл жерде мұхит болған, қазір тіп-тіке жардан қатпар-қатпар қабырға қалыпты. Талай ғасырлар өтті, адамдар барлық жерлерге орналасып алды да, темір жолдар салып, шекараны қоршап тастады.
Киіктердің жайылымдықтары азайып барады. Аадамдар бүгінде біздерге тікұшақтан оқ жаудырып, бүкіл үйірді қырып тастайды. Оның ішінде менің анам да бар еді. Мен қорқып кеттім, қайда тығыларымды білмей көліктердің арасына тығылдым. Менің жүрегімнің дүрсілінен айналаның бәрі дірілдеп кеткендей болды. Әйтеуір ешкім көрмеді, сезбеді. Адамдар өліп жатқан киіктерді қан сасыған көлікке салып жатыр. Сонан кейін мені байқап қалды. Көбісі басқалармен бірге менің мойнымды пышақпен бауыздағысы келді. Бақытыма орай, араларында бір ер кісі бар екен. «Доғарыңдар атуды!»- деп айқайлап берді. Адамдардың бәрі айуанға айналып кеткен дерсің. Ешқайсысының тыңдайтын түрі жоқ. Бірақ ол мені қорғаштап былай деді: «Біздің де балаларымыз бар. Көздеріне қараңдаршы, нәрестенің көздері сияқты қорқыныштан жәутеңдеп тұр. Мүйіздері әлі жетілмеген қандай кішкентай. Егер балаларыңыз білсе, сендерді кешірмейді. Жіберіңдер оны. Мүмкін жолы болып, өз үйірін тауып қалар. Егер ол өліп қалса, оның өліміне менің қатысымның болмағанын білетін боламын. Демек, оның тағдыры бақытсыз болғаны. Жүгір, балақай! Мүмкін тірі қаларсың! Мен сенің тірі қалатыныңа сенімсізбін, өйткені сенің айналаңда екі аяқты жыртқыштар көп қой!».

ҚОРҚЫНЫШТЫ КЕК
Әйтеуір сол бір үштіктен құтылу үшін жаз бойына енді маған кітап немесе кітапқа ұқсас бірдеңе жазуға тура келеді, амал қанша. Компьютердің көгілдір экранында Арам Хачатурянның «Қанжармен билеу» атты жағымды әуен ойнауда. Айбынды әуенді музыканы тыңдағанда ата-анамның маған қойған талаптарына қарсы тұра алатындай ерік-жігер мен күштің бойыма құйылғанын сезіндім. Сүйікті мұғалимам мен анама шырқы бұзылған жазғы демалысым үшін қарыздармын. Сонымен, менің балалық шағымның ең көңілсіз сәттерін, біздің отбасы жайында бар шындықты жазамын, әкем мен әжемнің арасындағы келіспеушілікті келтіремін. Өзімнің сары уайымға салынған сәттерімді, биікке бір самғап, биіктен бір құлағанымды суреттеймін. Бұл өмірде болған жайлардың бәріне бағасын өзім беремін. Әкем мен менің туыстарымның арасындағы қарым-қатынастың қалай өзгеріп кеткенін де жазамын. Әкемнің мінезінің өзгеруіне не себеп болды екен, анамның туыстарын сондай сыйлайтын болды.
Неге екенін қайдам, ересектер балаларды ақымақ деп санайды. Бірақ, мен біздің отбасында жағдай дұрыс болған жері жоқ. Неге екенін ересектер балаларды ақымақ деп санайды, бұны ішім сезеді. Мұның бәрі жаныма қатты батты. Мен болашақ кітабыма енгізу үшін жазбаларымды жасырып қойдым. Соңғы бетін жазып бітірген соң анама оқып шығуға беремін. Осыдан кейін-ақ жазушылық еңбекке баулудан бас тартады. Ой, мен өзімнің үйімдегілерге аямай кек көрсетермін! Ешкімді де, оның ішінде өзімді де аямаспын.
Ата-аналар, естеріңді жиып, тыңдаңдар! Әлі есімде кішкене кезімде, бала бақшаға бармай тұрған кезде бақытты бала болдым.
Мектепке дейінгі балалық шағым туралы кітабымды жазуды бастайын.
Әлқисса…

ЕРКЕҒАЛИ – ЕРКЕТАЙ БАЛА

Сәлеметсіздер ме! Менің атым Еркеғали. Менің әжемнің әкесін осылай атаған. Елдің айтуынша ол сондай мейірімді, жақсы адам болған екен. Қазақтарда үлкен кісілердің аттарын құрметтеп қысқартып атаған. Бірақ та менің атымды сыйлағандықтан емес, еркетай деген мағынаны білдіретін болғандықтан қысқартып Ерке деп атайды. Менің үлкен апайым Жанна бұзақы болып туылғансың деп санайды. Әкеме менің атымды қысқартып атаған онша ұнамайды. Ол:
– Еркетай деп ат қойғаннан кейін ол баладан не күтуге болады? – деп ренжиді менің үстімнен көршілер шағым айтқан кезде.
– Бұл есім менің ұлыма тек келеңсіздіктен басқа ештеңе әпермесі анық, тіпті оның тағдырын алдын-ала шешуі де ғажап емес. Бәрі де оған еркетай деп санайды, бұған сенің анаң кінәлі! – деп ол анамды кіналай жөнелді:
– Сенің анаң біздің ұлға ат қойғанын қалап едің, әне енді. Кім болған еді соншалықты Еркеғали деген атаң? Ешкім де емес! Өз өмірінде еш нәрсеге қол жеткізе алмаған, ештеңеге де талпынып көрмеген! Өмір бойы бақташы болып өткен. Баланы қабілетсіздікке итермелеудің не қажеті болды екен. Менің ұлымның есімі құлаққа жағымды атақты адамның есімімен аталса және сол адамға лайықты болғанын қалар едім.
Анам нақ осы сұрақты өзіне қойды:
– Осы уақытқа дейін қайда қалдың? Неге саған оның аты ұнамай қалды? Менің атам саған несімен жақпай қалды? Мен Шыңғысхан, Спартак, Рафаэль сияқты ұлы тұлғалардың құрметіне аттары қойылған көптеген адамдарды білемін. Бірақ, олардың еш қайсысы да атақты, ұлы адам болып шыққан жоқ қой. Тіпті көбісі араққа салынып, үйсіз-күйсіз қалды. Сенің ойыңша, менің атам генерал болса, біздің ұлымыз да сондай адам болады дейсің бе? Ең бастысы – оны жақсы адам етіп тәрбиелеу!
Қасақана, сол күні теледидардан «Сенің есімің нені білдіреді?» деген бағдарламада атақты педагог ата-аналарға балаларына құлаққа жағымды, әдемі аттарды қоюға ақыл-кеңес берді.
– Өз балаларын атақты адамдарың есімдерімен атаған ата-аналар дұрыс қадам жасайды! Алдағы уақытта олардың болмысына жақсы әсер етеді. Ұлы қолбасшы болған адамның есімімен аталған балада сол адамдардың қайсар, ер жүрек мінездерін алады. Сазгер, жазушы, суретші сияқты өнер адамдарының құрметіне аттары қойылған балалардың музыкаға, көркем өнерге, поэзияға деген икемділігі пайда болады екен. Ал, керісінше, баланың аты жолы болмаған туыстарының есімімен аталса, оның айналасында ылғи көңілсіз, бұлыңғыр көріністер тұрады. Оның өмірге деген құштарлығы жойылады.
Әкем қуанып қалды: «Мен айтты қойды дерсің! Ғалымдар да менің ойымды құптап отыр! Қанеки, кеш қалмай тұрғанда баланың есімін өзертейік!».
Анам жылап жіберді; «Мен өз ата-анама, таныстарыма не бетімді айтамын? Қандай ұят! Адамның есімінде тұрған не бар!».
Әжем біздің үйге қонаққа келгенде менің бетімнен сүйіп, былай дейді: «Балапаным-ау, саған сондай қызығамын. Сенің еш бір тауқыметің жоқ!».
Ой, осы тауқыметтің бәрін әжем біздің отбасына тауып беріп отырғанын білсе ғой, шіркін! Менің ойымша, әкем дұрыс айтып отыр, мен қуана-қуана атымды ауыстыруға келісер едім. Бірақ ешкімге бұл жайында тіс жармаймын! Бәрі бұл есімді менің лақап атым деп ойлап қалады. Бұл жайында жұртқа жария етсем, әжемді ренжітіп алып, анама бас ауру тауып беретін түрім бар. Менің ата-анам ұрысып қалса, ұзақ уақыт бойы сөйлеспей қояды. Мұндай сәттерде үйімізде бреке кетеді, анам жылайды, ал әкем болса, ешкіммен сөйлеспей бөлмесінде отырады да қояды. Тіпті көптен күткен мына мұрагері менімен де сөйлескісі келмейді.
Әжем неге маған басқа туысының есімін беруді дұрыстап ойластырмады екен? Әлде олардың отбасында атақты адамдар болмады ма екен? Бәлкім, мен басқа адам болып шығар ма едім!
Негізінде, мен жоспарланбай дүниеге келіппін. Менің анам аспирантураға кеш түсіпті. Бұл уақытқа дейін анам менің әпкемді бағыпты. Диссертация қорғауға дайындалып жатқан кезде дәрігерлер оған: «Балалы боласыздар!»-депті. Әкем қуанып кетіп: «Біздер үшін ең бастысы – бала!» депті. Мен өзімді отбасында ең бастысымын деп санамаймын!»-депті.
Менің үлкен әпкем сен беймезгіл уақытта туылғансың деп айтады.
– Анамның ғылым кандидаты бола алмай қалғанына сен кінәлісің, қорғағанда бір жерден тесіп шығар ма еді! – деп мені кінәлайды әпкем.
Анам бұл сөзге қарсы шығып: «Мен Еркені босанғаннан кейін бақытты әйел екенімді сезіндім!»-деді бәрімізге.
Әпкем оған сенбестен: «Сенің туылғаның біздің отбасының өмірін қырсыққа айналдырып жіберді, менің де өмірімді беймаза күйге салды. Күн ұзақ мазасызданып, тыным таппай жүретінсің, өзіңе назар аударуға мәжбүрлейтінсің, сабаққа дайындалуға кедергі беретінсің»,-деп жайып салды.
Жақында теледидардан жаңадан туылған балалар жайлы хабар жүріп жатты. Шын мәнісінде, жаңадан туылған нәрестенің бәрінде болатын нәрсе адамның физиологиясына тән нәрсе екен. Дәрігер мұны кәдімгі құбылыс деп түсіндірді. Ал, әпкем боса, мен ауырмай өскенмін, әке-шешем қиналмай өсірген деп бой бермеді. Мен әлжуаз бала болып туылыппын. Өйткені, менің анам күні бойы диссертация жұмысын жазып, жұмыс бабымен іссапарға шығып, өзінің денсаулығына көңіл бөлуге шамасы келмеген екен. Мен сол себепті балалар ауруының барлық түрімен ауырып шығыппын.
- Он бір жыл өткенде тағдыр маған ұл сыйлайды деп ешқашан да ойламаппын, - дейді анам жолдас қыздарына ағынан жарылып.
- Қайдан ғана туылдың екен? Сенсіз біздің отбасының жағдайы жақсы болар еді! Сен менің ата-анамның мейірімін тартып алдың! Сен дүниеге келген сәтте-ақ менің балғын балалық шағым аяқталды! – деп әпкем шағымданып.
Ол барлық ер адамдардың артында ұрпағын жалғастыратын мұрагерді армандайтынын жақсы түсінбейді екен. Менің әкем бақытты адам. Оның ұрпағын жалғастырушысы – менмін. Ал әпкем біздің әулетіміз жайында бас қатырып болыпты, оның ойында тек жеке басының ғана бақытты болғаны керек. Сондықтан болар, ол мені үнемі кедергі береді деп жақтырмайды! Сол үшін кек алғысы келеді. Жатын бөлмедегі көрпеге не жастыққа құлай кетеді де, анама сабақ қарауға кедергі беріп жатыр деп шағым айтады. Ол ауыр затарды маған бейне бір байқаусызда түсіріп алады да сосын маған аудара салады. Ең аяғында кінәлі болып шығатын да мен!

МЕНІ НЕ ҮШІН ЕРКЕТАЙ ДЕП АТАДЫ?
Неге екенін қайдам, үлкендердің ойынша, тек қана балаларды тәрбиелеу керек деп санайды. Тіпті өздерінің дұрыс тәрбие алмағанын сезбейтін сияқты. Апамның мерейтойына көптеген қонақтар, жолдастары мен таныстары келді. Бізге балалар бөлмесіне дастархан жайылыпты. Біз теледидар көріп, ойнадық. Мен үйдің қоймасына жаңа ойыншықтарымды алуға барғанымда, анамның жолдас қызы Айман дәретханадан шығып, қолын жумастан қонақ бөлмесіне кіріп кетті. Мен қуып жетіп: «Неге қолыңызды жумадыңыз? Сіз дәретханаға кірген жоқсыз ба!»-деп сұрадым. Ол құлағыма сыбырлап: «Ақымақ, аузыңды жап!» дегені. Бірақ, мен мұнымен үндемей тұра алмадым да қонақтардың көзінше: «Мына тәте дәретханадан шықты да, қолын жумады!»-деп айтып салдым. Әкем мені желкемнен итеріп, балалар бөлмесіне қуып тықты, ал Айман тәте болса ашудан ызаланып жылап жіберді де, үйіне кетіп қалды. Кейін менің әке-шешем анаңның жолдас қызын ұятқа қалдыруға ешқандай құқығың жоқ және дұрыс болмады деп әбден ұрысты. Қонақтар менен мүмкін сен оның қол жуғанын байқамаған шығарсың деп сұрады. Осы жағдайдан кейін мені анамның жолдастары еркетай деп атайтын болып алды. Мұндай лақап ат маған өмір бойына тағылды. Менің көзімше олар жуынатын бөлмеге бәрі қосақталып қол жууға баратын болды. Әке-шешем қонақтар кеткен соң, кімдікі дұрыс, кімдікі бұрыс деп пікір таластырды. Олардың жүзі қуанышты болды. Келе-келе олар менің айтқанымды дұрыс деп тапты, ал Айман тәтенің көңіл-күйі болмай қалды. Негізінде ол сол кезде қол жууды ұмытып кеткен екен. Менің жақсы білетінім, біздің қонақтар үнемі жақсы көңіл көтеретін-ді. Ал ол елдің бәрінен де қатты күлетін. Бірақта, мені ешкім тыңдағысы келмей, үнемі өздерінікін дұрыс деп табатын! Кейбір үлкен кісілер баланың көзінше әдепсіз сөздерді көп айтады, тіпті кешірім сұрауды да білмейді. Демек, олар жақсы тәрбие көрмеген. Үлкен кісілер – нағыз өтірікшілер, тіпті менің де әке-шешем өтірік айтады. Мен осы жайтты бұрыннан сезетінмін, бірақ, ешкімге айтпай үндемей жүрмін. Тіпті тәрбиешілер балабақшада жүргенде өзара: «Ерке – өте ақылды бала, әкесі профессор, анасы да парасатты әйел, бұл баласын жасы ұлғайған шағында босанған екен. Мұндай шақта туылған балалар өте ақылды, дарынды бала болады екен»,- деп сыбырласып қалды. Бір күні менің тісім босап қалды, күні бойы ары-бері тартқылап жұлып тастадым. Бұған дейін мені дәрігерге апарып, жұлдыратын. Әжем қуанып, әке-шешеме былай деді:
– Ерке есейіп, ер жетті. Енді оған той жасау керек.
Мен бойымды өлшейтін белгіленген сызықтармен өлшеп салыстырдым, өзгерген ештеңе де жоқ, қандай болсам, сол күйімде қалыппын. Айнаға қарасам, тісі жоқ, құлағы қалқиған бала қарап тұр. Мен жынданып кете жаздап, жапсырғышты алып, қайта жапсырып қойдым. Таңертең оянсам, бетімнің ұшы қышынып қызарып кетті. Маған бір түн ішінде мұрт шығып кеткен екен деп ойлап қорқып кеттім. Мен жуынатын бөлмеге барып, бетімді сабындап жуа бастадым, қайтадан теп-тегіс болып қалғандай болды. Мен қуанғаннан күліп жібердім, анам қорыққаннан жуынатын бөлмеге кіріп, не болды деп сұрап жатыр. Сақал туралы бар шынымды айтып едім, біз әбден күлдік. Кейіннен ойланып отырып, шын мәнінде адам маймылға айналуы мүмкін бе деп сұрадым.
Апам: «Сен өзің жайлы сұрап тұрсың ба?»,-деді.
«Мен не маймылға ұқсап келе жатырмын ба?»,-дедім.
Анда-санда сенің кейбір мінез-құлқың біздің арғы шыққан тегімізге ұқсатып жібереді екен.
– Бірақ та мен сені қуантқым келеді. Ғылымда ештеңе де кері құбылысқа қайта айналмайтыны жөнінде дәлелденген. Әттең кештеу туылып қалдың. Үлкен кісілердің арасында әбден жалыққандықтан жөнсіз-жосықсыз сұрақтарды қоясың.
Осы сәт: «Маған күшік туып беріңіз, сол кезде ішім пыспайды»,-дедім.
– Сен осындай тәртіпсіз түріңмен ит сұрап тұрсың ба? Әйел адам күшік тумайтынын сен жақсы білесің ғой, ол үшін қалада күшіктейтін иттер толып жатыр.
– Кешірші, анашым, әңгімені неден бастау керек екенін білмей, ит алып бер деп айтқым келіп, ойланбастан айта салғаным ғой.
«ҚАЛҚАНҚҰЛАҚ»
Менің жоғары сынып оқушысы болуға да шақ қалдым, бірақ көп оқиғалар кеше ғана болған сияқты әлі күнге дейін көз алдымда. Бәрінен де бұрын мен өзімнің бет-бейнем жаныма қатты батты. Жақында мектепке барамын. Менің құлағым үлкен ұсқынсыз. Мені балалар көре салысымен-ақ, «Қалқанқұлақ» деп жандары кіріп айқай салады. Мен олардың қуаныштарына мән берместен одан бетер кемшілігімді жасырмастан қалпағымды үнемі киіп жүремін. Менің бет-әлпетімді, азан шақырып қойған атымды алып қарасам сәтсіз болды деп айтуға болады. Бала күнімнен кіп-кішкентай, ап-арықпын, содан да болар құлағым үлкен болып көрінеді. Айналадағы көршілер анама: «Балаңыз қандай арық, құлағынан басқа ешнәрсе қалмапты ғой»,-деп жанашырлық сезімдерін білдіреді. Менің әпкем: «Сен кімге тартып, құлағы қалқандай құбыжық болып туылдың? Біздің тұқымымызда ешкімде ондай құлақ жоқ! Мүмкін ауруханада ауыстырып жіберген шығар сені, Қалқан құлақ?» деп кекетіп сұрайды.
Әжем мені қорғап: «Осы ойыншықты кім ойлап тапты екен! Қайдан ғана шықты екен? Не адам емес, не хайуан емес! Неге менің немерем осы бір пәле үшін зардап шегу керек?»,-дейді ашуланып.
«Ұят емес пе, мұның не? - дейді менің әпкеме қарап: - Өзіңнің бауырыңды аяудың орнына әрдеңені бір айтып, келеке етесің! Көрмеймісің, байғұс бала қалай қорлануда?»
Жанна: «Осы баланы барлығы жақсы көреді, оған аздап болса да, жанына тигізіп отыру керек!» - деп жауап берді.
Әжемнің жаны күйзеліп: «Біздің тұқымымызда мұндай қалқанқұлақ болмағанын мен анық білемін!» - деп мойындайды.
Бірде ол әкеме: «Мүмкін сенің ата-тектеріңде осындай адам болды ма екен?», - деп қызығушылығын жасыра алмады.
Ол: «Өздерің жақтан іздеңдер», - дөрекі түрде жауап берді.
Әжем ренжіп қалды. Сонда апам: «Үнемі менің күйеуіме осындай түкке тұрғысыз сұрақтарды қоясың», - деп ұрсып тастады.
Атам: «Осының бәрін білгенде бірдеңе өзгере қояр дейсің бе? Еркенің құлағы басқаша болып қалмайды ғой», - деді сабырмен. Әпкем: «Қымбатты ата-аналарым! Сіздердің ұлдарыңыз бұзақы болып туылғанын мойындайтын кезі келген сияқты! – деді кекете сөйлеп. – Кішкентайынан ол өзінің кемістігінен қатты


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Жаңа жыл, мың тоғыз жүз қырық бесінші,
Құйшы, дос! Қыран көңіл, бір желпінші!
Қан қырғын қызыл соқта толастар ма?
Жаңа жыл, айт та, менен ал сүйінші!
Тілемен жетсе екен деп жасым жүзге,
Тілемен нұр жаудыр деп көктен бізге.
Жаңа жыл, жаршысы бол игіліктің
Жауды жеңіп қайтқандай елімізге.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Кейде көңіл құлазып,
Тым көңілсіз боламын,
Отырғандай құр қажып
Ішінде сүр моланың.
Сол моланың есігін,
Кенет біреу қаққандай.
Сілкінемін, естіп үн,
Досым келе жатқандай.
Еркіндеп-ақ келесің,
Өлең шіркін, күй шіркін!
Мені қозғай бересің
Дүркін, дүркін, әр дүркін.
Поэзия, асыл жар,
Бір өзіңе тең болсам.
Менде қандай арман бар,
Мәңгі бірге сен болсаң.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Жаңа келдің елуге,
Правоң жоқ өлуге.
Асығуға болмайды
Сіз бен бізді көмуге.
Қара оң мен солыңа,
Түспей қазған орына.
Жаса дұшпан сорына,
Тілектеспін соныңа.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Дүние қандай жап-жарық!
Осындай ма еді бұрын да?!
Байқамаппын аңғарып
Ойдың тапшылығында.
Дүние қандай жап-жарық!
Көңілім неге жабырқау?
Көкірегіме дақ салып
Кетті ме соғыс, япырмау?!
Дүние қандай жап-жарық!
Жырдың алтын бұлағы,
Жалт-жүлт етіп жатшы ағып,
Жарқылдайын мен дағы.


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Балалар - біздің болашақ,
Сүйсінеміз, сүйеміз.
Бұл болашак тамаша-ақ!
Болашаққа иеміз.
Көтеріп жас сәбиді,
«Күлші, бөпе, күл!» - дейміз.
Көңіл дария шалқиды,
Балалармен гүлдейміз.
Алға кетіп барамыз
Болашақты құшақтап.
Жыламайды баламыз
Көзден жасы бұршақтап.
Жыламайды баламыз,
Жылатпаймыз еш уақыт.
Бәрі бізде, қараңыз:
Өмір, өлең, күш, бақыт!
Алтын оты үміттің,
Көзіміздің қарасы;
Балапаны бүркіттің
Біздің елдің баласы...
Түстік Корей көгінде
Жүр айналып қара құс.
Құмартады ол өлімге,
Қызу майдан қан соғыс.
Өлген ана жанында
Еңбектейді жас бала.
Шашақ атқан шағында
Бұл не деген масқара?!
Сұмдар қаңғып даланы,
Өлім екпек болады.
Дүниеде барлық баланы
Жетім етпек болады.
- Тарт колыңды баладан!
Өңшең жауыз сүмырай!.. -
Деп түр бүгін әр адам,
Көкірегіне кек сыймай.
Жыламайды баламыз,
Жылатпаймыз еш уақыт!
Бәрі бізде, қараңыз:
Өмір, өлең, күш, бақыт!..


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Ішім пысты. Жалықтым,
Жүре алман енді аяндап.
Кенде қаппын, жаңа ұқтым,
He болса, соған аялдап.
Көңіл күйі екен деп
Күнделік тұрмыс ызыңын,
Өмір сыйы екен деп
Квартбюро тізімін, -
Жүргенімде,тиісті
Сыбағамнан құр қаппын.
Егде тартып, сүйінішті
Жас шағымда ұрлаттым.
Қайта оралмас жиырма бес
Қоштасқанын сезбеппін.
Жас та емес, қарт та емес
Бір уақытқа кез кеппін.
Өткен күннен белгім аз,
Беттегі әжім болмаса.
Шимайлаппын көп қағаз,
О дағы бір далбаса.
Өкінгеннен не пайда,
Кеш болса да, қал сілтеп.
Кім өкпелер Абайға,
Қырықта қызды жаздың деп!


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Кеудесінде таулардың,
Кемесінде арманның,
Жалау етіп өрлікті,
Ескек етіп ерлікті,
Есіп келе жатырмын!
Адал терін әрдайым,
Моншақтатып маңдайым...
Соқсын дауыл, соқпасын,
Қиындықтың көк тасын,
Кесіп келе жатырмын.
Кейде күнмен теңесем.
Таласып күнмен мен өсем.
Гүл теремін жерімнен,
Бірге туған елімнен
Өсіп келе жатырмын!


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Ұқсаған көктегі ай асқан шамға -
Аспанға бейне шоқтан басқан таңба.
«Жұлдыздан жез шегедей жымыңдаған»
Шашылған ақ шекердей дастарқанға.
Көк әуе - көзі қыздың москвалық,
Бұлт жатыр биік таудан жастық алып.
Қаңтардың қалшылдаған қатты аязы
Барады тәнді үсітіп, тасты қарып.
Суықтан дала жатыр тымауратқан,
Мұртына теректердің қырау қатқан.
Айналып қуғыншы жел жүгіріп жүр,
Әупілдеп үрген иттей құр аулақтан.
Аяздан алма жүзі арайланып,
Жүр өне, күзетші шал қора айналып.
Дәл қазір нені ойлап түр екен ол,
Телміріп бір нүктеге қарай қалып?..


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Қырыңда анам қыз күнін
Қыздырып өткен Кегейлі.
Келем деп қайтып, түз гүлін
Үздіріп кеткен Кегейлі!..
Су алған сайда әжемнің
Сырғасы қалған Кегейлі.
Сырласы қалған Кегейлі,
Мұңдасы қалған Кегейлі.
Әмудің арғы бетінен
Арқалап келдім көп ойды.
Жүректің ыстық отымен
Мархаббат, қарсы ал, Кегейлі!
Көркімді көріп қуанған
Баладай кемпір-шалдар-ай,
Алыстан келген нарлар-ай,
Арыстан кеуде жандар-ай.
Жаралу шарт па егіз боп,
Туысқа мен де ғашық ем.
Тербеліп кеттім теңіз боп,
Сүйдім де көздің жасымен.
Анаммен тұстас болғандар,
Әкеммен қиқу салғандар.
Мендегі ыстық сәлемді ал,
Мендегі ыстық арманды ал.
Жанассаң жанда жаз қалар,
Жарқырай түскен жарықтар.
Қазылмай жатқан қазбалар,
Жазылмай жатқан тарихтар.
Тастыңдар неге бұлақтай,
Өзен-ой басын сағалап.
Жалынға тиген сынаптай,
Жастарың кетті домалап.
Жоқ ем ғой кірбің әкелген,
Бар еді қандай сыр мұнда!
Жан досың болған әкемнен
Айнымай қалып тұрмын ба?
Шаттыққа толы шақтарды ең
Өткіздім сенде, қыр бастым.
Сыбдырлап тұрған бақтармен
Сыбырлап тұрып сырластым.
Көңілі көктем кең кеуде
Ағаймен пікір алыстым.
Жаз келбет жарқын жеңгейге
Әзілімді айтып таныстым...
Жүректе өкпе назың жоқ,
Күшті едің шіркін ой неткен!
Көрінді маған алыс боп
Қасымда тұрған бойжеткен.
Қайтейін жаны пәк достар,
Бозбала күндер өтті ғой.
Сақылдап күлген көп қыздар
Арман боп қалып кетті ғой...


Тип произведения: 
Произведение классика
Добавить закладку 

Қарай берші, аппағым,
Көңілімді қайтармай.
Көп қой менің айтпағым,
Жүрген саған айта алмай.
Көз тілімен, көріктім,
Көңіліңе салдым ба ой?
Лағындай еліктің,
Елең ете қалдың ғой.